(не)ваша девочка
Шрифт:
— В надежных руках.
Она прикладывает телефон к уху, но увы. И ей в очередной раз никто не отвечает. Я предполагаю, что она звонит Петру Романовичу. Слишком уж она злится, что игнорируют ее звонок.
— Где мой сын? — топает она ногой. — Сначала психолог, теперь ты…
— Так ты в курсе, что психолог его направил к наркологу? — удивленно охаю я.
— Все его подозрения беспочвенны! Она мошенник… — мама сжимает телефон до тихого хруста. — Андрюша - милый мальчик…
— Который
— Я в полицию позвоню…
— Да звони уже! — встаю и подхожу к маме. Стискиваю ее за плечи и всматриваюсь в бледное лицо. — Звони кому угодно, мам, но я не позволю тебе вернуть Андрея домой под свое крыло, пока ему не вправят мозги. У твоего ранимого мальчика проблемы. Очень большие проблемы и тебе грозит не иллюзорная перспектива его потерять. У него же нет тормозов и границ. И у меня вопрос, ма.
— Какой? — она вся сжимается.
Видимо, взгляд у меня дикий, а лицо злое и искажено к ней презрением.
— Петр Романович действительно требовал деньги или вы меня разыграли?
— Требовал, — мама сглатывает.
— Хорошо, — я улыбаюсь и приближаю лицо, — и он их получил от Ромы и Тимура?
Кивает. Крепче стискиваю ее тощие плечи.
— А легла ты под него по собственной воле?
— Аня, — мама всхлипывает и хочет отступить к двери, но я ее держу мертвой хваткой. — Все как-то… понимаешь… закрутилось…
— А что с деньгами, мамуль? — я улыбаюсь шире.
— Так… ремонт же…
— То есть этот хряк взгрел на деньги Рому и Тимура, под которых ты меня радостно подложила, и затащил тебя в койку. Без угроз, манипуляций и прочего дерьма?
— Он приличный человек…
Я одариваю маму звонкой и яростной пощечиной, от которой ее ведет в сторону. Оседает на пол, прижимает ладонь к щеке и приваливается к шкафу, в страхе уставившись на меня.
— Зато дочь у тебя неприличная, — накрываю лоб рукой.
— Анна? — в комнату заглядывает щуплый паренек с пакетами из плотного черного и матового картона. — Доставочка, — улыбается и добавляет, — из Интимо. Чуть вашей соседке не вручил всю эту красоту.
Глава 43. Лжецы и лицедеи
А в пакетах кружевная красота. Несколько комплектов белья, шелковые сорочки и халатики. И все такое тоненькое, невесомое и изысканное, будто шили все эти трусики и бюстгальтеры волшебные эльфы, а не люди. Мама у шкафа всхлипывает. Откладываю белые трусики и перевожу на нее спокойный взгляд:
— Ты еще тут?
— За что ты так с матерью?
— Вот такая я неблагодарная и бессовестная дочь, — с холодным равнодушием улыбаюсь, — но и мать у меня под стать.
— Как ты смеешь?
— Смею, мама.
— Верни Андрюшу…
— Нет.
И происходит нечто. Мама раскрывает
— Да что же это такое, — она протягивает рыдающей маме стакан. — Милая, что же вы так кричите? Тише, тише…
Усаживается рядом, утирает слезы и поглаживает по спине. Зло и с презрением зыркает на меня:
— Что ты творишь?
— Ничего. Трусики разглядываю.
Мама воет и жалуется Татьяне Павловне, какая я сука и гадина. Ударила ее, Андрюшу спрятала и снюхалась с двумя уголовниками, которые трусы кружевные покупают. И ведь как стелит! На секунду я чувствую жгучую вину, однако вместо “прости, мамочка” я говорю:
— И хорошие трусики, между прочим.
— Бессовестная! — рявкает Татьяна Павловна.
Я бы могла рассказать свою версию событий, но это сродни оправданиям. Мама умеет играть жертву, и ей стоило не в педагогический поступать,а в театральный.
— Довела мать! — Татьяна Павловна встает и шипит. — Проститутка! Мужиков водишь! А ведь такой приличной девочкой казалась! Такой милой! Змея подколодная!
С отвращением окидывает взглядом белье, разложенное на кровати, и шипит:
— Ни стыда, ни совести.
То ли я заразилась от Тимура и Ромы их пренебрежением к остальным, то ли я и в правда сука, но меня не трогают слова Татьяны Павловны. И мне удивительно легко выслушивать оскорбления, что потоком льются на мою голову.
— И дальше что? — спрашиваю я, когда Татьяна Павловна замолкает.
— Ах ты… — она задыхается в возмущениях и вскидывает руку на дверь, — собирай вещи и съезжай!
— Один вопрос, — я мило улыбаюсь, — Наташа позвонила и наябедничала?
— Она рассказала, чем ты занимаешься… — Татьяна Павловна скалит желтые зубы. — И как тебе не стыдно сейчас смотреть мне в глаза?
— Почему мне должно быть стыдно? — тихо посмеиваюсь. — Я никому ничего плохого не сделала. Ну, сплю с двумя мужчинами за деньги, но вам-то какое дело? Я же вас не заставляю за этим наблюдать или участвовать.
— Мерзавка…
Мама с воем прячет лицо в ладонях.
— И кроме денег, — поднимаюсь на ноги и шагаю к двери, тряхнув волосами, — я получаю удовольствие.
Оглядываюсь с ехидной улыбкой на бледную Татьяну Павловну. Как приятно быть бесстыдной сукой, которой и дела нет до осуждения других. Да, шлюха. Да, дрянь, но милую и скромную Анечку никто не ценил, поэтому получите и распишитесь.
— За что мне такое наказание? — неразборчиво бубнит мама в ладони. — Не так я тебя воспитывала.