Не тяни леопарда за хвост
Шрифт:
— О да! — охотно согласился инспектор.
— На мой взгляд...
— Не стоит, мэм, я вас отлично понял. Не желаете что-нибудь добавить, профессор?
Эмерсон мотнул головой. Смотрел он при этом не на Каффа, а на меня. Уверяю вас, читатель, убийственная Медуза-горгона в сравнении с моим благоверным показалась бы жалкой дилетанткой.
Ясно как божий день, что Эмерсон что-то скрывал. К вящему моему удивлению, инспектор Кафф, профессионал сыска, не только не заметил подозрительного молчания профессора, но и вообще оставил тему:
— Крайне вам признателен. Вы, должно быть,
— Не знаю, как муж, а я не устала. Хотелось бы обсудить с вами дело Ахмета, мистер Кафф. Что побудило вас его арестовать? Не сочтите за труд привезти несчастного сюда, инспектор. С моей помощью вы могли бы узнать...
— Боже правый! Пибоди!!! — Это все, на что хватило моего дорогого супруга. Нужно будет заняться его давлением.
— Ну что вы, мэм! — Кафф весь так и светился любезностью. — Несчастный уже спит. Завтра, если пожелаете, я вызову его на допрос в Скотланд-Ярд. Милости прошу.
И что было делать, как не отступить? Стоит ли удивляться хаосу в мире, где правят мужчины?
Возвращаясь к событиям той ночи, не могу не признать за собой двух существенных оплошностей. Первая касается загадочной Айши. Интерес к этой личности был абсолютно неоправдан. Ревность — чувство, мною презираемое и мне незнакомое. О нет, я не ревновала! Однако понимаю, что кое у кого могло создаться такое впечатление. И сожалею об этом. Само собой, я отказалась не от мысли узнать как можно больше о леди из притона, а от негодного метода расследования. Есть и другие, куда более действенные!
Вторая оплошность случилась уже у ворот дома. О ней я сожалею еще больше, но очень надеюсь, что читатель меня не осудит.
Проснувшийся Эмерсон — всю дорогу он демонстративно храпел — вынул меня из кеба и бросил кучеру монету. Туман накрыл деревья белесыми шапками, посеребрил прутья ограды. Как ни сгущала краски ночь, рассвет был близок.
Ни ночная тьма, ни туман, ни напористость мужа, который умирал от желания поскорее нырнуть в кровать, не помешали мне заметить и узнать скорчившуюся у ворот фигурку.
— Все! Это последняя капля! — Я за шкирку протащила жалкое создание в ворота. — Закрывай, Эмерсон! Ну погодите, молодой человек! Дома вы узнаете, где раки зимуют.
— Послушай-ка... — начал было Эмерсон.
— Не смей его защищать! Он слышал приказ! Я запретила выходить из комнаты!
Гаргори явно поджидал нас. Не успела я постучать, как дверь распахнулась, и дворецкий отшатнулся при виде грязного, смрадного, извивающегося ребенка.
Чужого.
Рамсес, конечно, на многое способен, но даже ему не под силу сотворить нос пуговкой из своего почти орлиного и уж тем более не под силу изменить цвет глаз.
— Эмерсон! Весь дом разбудишь своим хохотом. Не вижу ничего смешного. — Я шагнула к лестнице.
За спиной раздалось звяканье (монеты — неизменная панацея Эмерсона от всех общественных недугов и любых неловкостей), приглушенное бормотание, сдавленные смешки Гаргори и профессора. Нахохотавшись, любимый в два прыжка нагнал меня.
— Спать, Пибоди? Отлично,
— Заглянешь к Рамсесу? Я с тобой. Пока не увижу собственными глазами, не поверю, что этот ребенок там, где ему положено быть.
Ребенок был там, где ему положено быть, но отнюдь не в постели. Дверь спальни была открыта, а на пороге стоял босоногий Рамсес в ночной рубашке.
— Добрый вечер, мамочка, добрый вечер, папочка, — с ходу завел он свою песню. — Услышав папочкин голос, я осмелился...
— В кровать, Рамсес!
— Да, мамочка. Будет ли мне позволено...
— Нет, не будет.
Рамсес зашел с другого боку:
— Зная цель вашей экспедиции, я не мог не испытывать беспокойства. Надеюсь, вы не подверглись...
— С ума сойти! Есть ли предел твоему ненасытному любопытству?!
— Тсс... — Эмерсон приложил палец к губам. — Детей разбудишь, Амелия. О нашей вылазке наверняка весь дом шушукался. Гаргори-то торчал под дверью библиотеки, не заметила? Раз уж ты все равно не спишь, сынок, и к тому же волнуешься, что вполне объяснимо, папа тебе все расскажет. Давай, спускайся. Я обещал Гаргори...
— Рамсес наказан и не имеет права выходить из своей комнаты.
— Пардон, — спохватился Эмерсон, — запамятовал. В таком случае попрошу Гаргори подняться. Я ему обещал...
Более снисходительной женщины, чем я, вам вряд ли встретить, читатель. Но выдержать лекцию профессора о приключениях в опиумном притоне... да еще в присутствии сына и дворецкого... ей-богу, это чересчур! Я отправилась к себе. Совершенно неуместная вечеринка пусть останется на совести Эмерсона. Яснее ясного, что мой благоверный пытался избежать нежелательных вопросов с моей стороны, для чего и выбрал столь неуклюжий способ.
Глава 9
Не могу сказать, как долго продолжалась встреча на высшем уровне. Знаю лишь, что поутру горничные сетовали на ощутимый запах табака и пива в спальне юного джентльмена, и мне пришлось восстановить доброе имя Рамсеса, очистив его от незаслуженных обвинений. Когда я проснулась, муж сопел у меня под боком с самым безмятежным видом, словно ничто не омрачало его совесть, да еще и мечтательно улыбался во сне, чем мог бы возбудить самые зловещие подозрения... у ревнивой жены.
Спала я не больше трех часов, но вскочила свеженькая, полная сил и планов. Таково уж влияние праведного гнева на мой здоровый организм.
Утренняя почта доставила приятный сюрприз — письма от Розы и Эвелины. Роза подробно описывала возвращение нашей египетской питомицы, восторг домочадцев и причины нездоровья Бастет (о которых, как вы помните, я и сама догадалась).
Весточка от моей дорогой сестры и подруги, как обычно, изобиловала ничего не значащими, но такими важными для нее домашними новостями. К величайшему сожалению, на глаза молодым Эмерсонам попалась статья о событиях в Британском музее... Бедняжка Эвелина исписала пять почтовых листков, уговаривая меня немедленно покинуть столицу. «Кто знает, чего ждать от душевнобольного? Боже, боже! И почему их так тянет именно к тебе, дорогая моя Амелия?»