Не стрелять
Шрифт:
Двери закрылись... Парни сказали скалбинцам еще несколько ласковых слов, и на том история закончилась, плюс, к сожалению, несколько вполне профессионально поставленных "ноковцам" синяков и чувство огромного неудовлетворения.
– Чего они тебе хоть сделали-то, Свинцов?
– спросил один из тех, кому досталось. Спросил нарочно без "Виталия Ивановича", нарочно таким наглым тоном.
– Что они - не твое собачье дело! А вот, что я сейчас с тобой сделаю!
– Да плевал я на тебя!
– И парень ушел в другой вагон. Но не потому, что трусил, а потому, что злился и презирал. За ним двинулись
Прошел месяц. Примерно, стало быть, до середины июня время докатилось. И вдруг Крыса заговорил!
Свинцов, что-то творил у себя в мастерской. Он любил повозиться с инструментами, только не любил, чтобы об этом особенно знали: как-то нелепо - он такая личность, и вдруг, как простой пэтэушник, скрипит подпилком. И тут явился Крыса, человек, естественно, посвященный в свинцовские пристрастия, тихо сел в углу - действительно крыса крысой, вернее, мышь мышью, потому, что с таким старанием ему до крысы еще расти и прорастать!
Но вот Свинцов перестал молотком постукивать, Крыса и говорит, что, мол, есть план... Свинцов так и сел..., чтобы сразу не умереть от хохота, чтобы все-таки прожить еще какое-то время.
Крыса предлагал разогнать старую гвардию "ноковцев", а вместо нее создать новую организацию - "свинцовские береты". Четыре абсолютно надежных гладиатора - рядовые и он, Крыса, командир. Цель - охрана Свинцова от всего!
Свинцов удивленно смотрел на Крысу и вдруг понял один непреложный закон джунглей: подчиненный рано или поздно хочет командовать сам!
Чтобы они были абсолютно надежны, эти свинцовские береты, продолжал Крыса, им надо платить. В месяц рублей сорок. Червонец ему, Крысе, а тридцатник на остальных...
– Ну, ты изложил?
– осведомился Свинцов почти приветливо. Руки у него буквально вздрагивали, как у пианиста перед началом концерта, - до того хотелось врезать.
– А где я эти деньги, например, найду?
Оказывается, Крыса "прошурупил" и этот вопрос. Например, он считал, можно украсть у Ивана Витальевича - у него часы японские, светящиеся, со всеми там делами, с калькулятором... Их с рук продать (чтобы там разные люди не спрашивали, откуда такие) можно рублей за двести.
– Сегодня какое число?
– поинтересовался Свинцов.
– Семнадцатое июля...
– Это я, чтобы ты его запомнил лучше!
– Свинцов врезал Крысе так, что тот улетел на диван.
Ни слова не сказав, не огрызнувшись, но и не посмотрев на Свинцова с обычной преданностью, Крыса встал и ушел. Свинцов остался один. И так сидел день, и два, и три... Ему как-то отвратительно казалось воровать у отца часы. Он бы, может, и украл их, но уж не по крысиному указу!
Не знал Виталий Иванович, что и адъютант его тоже думал о Свинцове! Виталий Иванович не очень знал, куда девать ему свою армию. А Крыса-то отлично знал. Хотя бы, например, "батонов" будет куда проще клеить. Так Крыса довольно-таки устарело называл лиц женского пола. А с этим полом у него тоже не все было удачно. Потому, что уж он-то истинно был "не очень красивый" и прозвище досталось ему недаром.
Можно при случае и денежки из граждан потрясти - когда у тебя под командой такой отряд... А то, что отряд будет у него под командой, Крыса был уверен. Свинцов, что? Свинцова
– Ты! Как тебя? "Старый", что ли? Крыса аж вздрогнул. "Старый" была его, извините за повторение, старая кличка по древнейшему школьному обычаю от имени или от фамилии: Старостин - значит, "Старый".
Он оглянулся и вздрогнул во второй раз. Перед ним стоял Генка Гарусов. Это был чудо-человек: семиклассником он сумел загреметь в колонию, и с тех пор, видно, ничего хорошего с Гарусовым не произошло. Он учился когда-то со Свинцовым и Крысой, хотя и был старше их годика на два, на три...
– Здорово, Градус!
Градус стал за эти годы заметно здоровее, выше, матерей. Может быть, даже и стройнее. А вот с лицом его произошла какая-то странная перемена. Его словно на время сняли с Градуса и повесили где-то отдельно. Потом, через некоторое время, когда лицо это успело измяться и запылиться, его опять надели на бывшего ученика седьмого "В" класса Гарусова Геннадия, словно противогаз. Но если противогаз налипает на человека очень плотно, то это лицо приклеилось как-то неудачно, неровно, с дефектами. Да плюс еще помятость от долгого висения, да плюс еще запыленность...
– Ну, крендель? Чего ты матраешь?
– Н-ничего, - ответил Крыса, догадываясь, что "матрать" это значит "смотреть".
– Помнишь, где моя хата?
– Градус усмехнулся.
– Да ты про это и не знал никогда... Бегать не разучился? Значит, бежи к Свинцову, скажи, у меня улица Льва Толстого, дом восемь. А я бутылку куплю.
Было известно, что Гарусов вор. Было известно, что, когда к ним домой пришли с обыском, он, пятнадцатилетний мальчишка, саданул понятого железной кружкой по голове и потом орал на всю улицу, что его мучают, что его забирают невинно. Вообще он был легендарной личностью!
Сейчас Свинцов и Крыса застали его за очень странным для вора!
– занятием. Градус подметал пол. Причем этим странным занятием он и занимался странно. Наметя в комнате сор, он его вдруг хоп веником и под диван. Свинцов и Крыса не решились спросить, зачем он это так делает.
А вообще-то в комнате было довольно чисто - если бы только не знать, куда тут сор девается. Может, от этого и пахло не очень...
– Здорово. Свинца! Кореш родной!
– Градус обернулся, хохотнув, показал на Крысу пальцем и произнес уже совсем иным, слабым и тусклым голосом: - Тихо выйди, тихо дверь закрой, котлета!
Ни "Свинца, кореш родной", ни Крыса такого приема не ожидали и потому невольно переглянулись. Затем Крыса быстро перевел глаза на Градуса. И, словно обжегшись, тут же вышел из дома, прикрыл дверь. Градус поставил на стол бутылку заграничного вермута.
– Уважь товарища?
Они выпили, и Градус сразу отставил бутылку: мол, все. Потом закурил, стал не спеша рассматривать Свинцова.
– Ну и чего дальше-то?
– спросил Свинцов.
– Дальше...
– Градус прищурился, - Я тебя сколько не видал? Три года?.. Откуда я знаю, какой ты стал пацан!