Не стать насекомым
Шрифт:
Порой и язык книги представляется несколько архаичным, особенно когда это касается анализа стихотворений, поступков героя. Например:
«Стихотворения Евтушенко о военном детстве трогают сердце подлинностью переживания, правдивыми приметами времени, причастностью героя к общему, всенародному чувству и напряжению»; «Публицистика поэта образна, темпераментна, она приближается по своим ораторским приёмам к устной, взволнованно-отточенной речи. И одновременно в ней запечатлены схваченные острым взглядом и слухом конкретные лица и голоса, гул и приметы уличной толпы Лондона и Мадрида, Дели и Рима».
Впрочем, утверждать, что такой стиль — недостаток книги, я не берусь. По крайней мере, это лучше, чем бойкие суждения
Но некоторые оценки Евгения Сидорова вызывают неприятное удивление. К примеру, нижеследующая, запомнившаяся мне ещё с того давнего чтения книги о Евтушенко:
«Иногда стихотворная формула идёт на поводу у звукописи, и тогда результат проблематичен:
Большой талант всегда тревожит и, жаром головы кружа, не на мятеж похож, быть может, а на начало мятежа.(«Большой талант всегда тревожит…»)
Красиво, но непонятно. Всё подчинено аллитерации, а чем начало мятежа отличается от собственно мятежа, так и остаётся невыясненным».
Странно, что литературный критик, тем более критик, пишущий в основном о поэзии, требует объяснить, чем начало мятежа отличается от собственно мятежа. Мне кажется, это совершенно разные ощущения, и недаром вышеприведённые строки — одни из самых известных и цитируемых у Евтушенко.
Но в целом книга, повторюсь, живая и интересная и, что немаловажно, полезная. Автор в ней выступил именно как критик, стремящийся показать плюсы и минусы творчества своего героя, сложность его личности, неоднозначность многих поступков. Это продемонстрировано уже в начале книги, где помещена давняя (1973-го года) беседа Евгения Сидорова с Евтушенко, опубликованная в «Литературной газете». Уверен, что многие нынешние сорокалетние поэты (а именно столько было в то время Евтушенко) всерьёз бы обиделись, беседу оборвали, услышав о себе и своём творчестве такое, что тогда Евгений Александрович услышал от Сидорова…
А концовка книги (хронологически она доведена до начала 90-х) и вовсе безжалостна и в то же время, на мой взгляд, справедлива.
Позволю себе привести довольно большую цитату:
«Собственно, Евтушенко продолжал вести себя в литературе и политике так, как будто ничего не изменилось; он по-прежнему сокрушает врагов демократии, обличает консерваторов, активно участвует в писательской ассоциации «Апрель» и в движении «Мемориал», выдвигает идею создания нового Союза независимых писателей, но при этом не учитывает, что литературная и политическая погода на дворе уже иная, и что в цене сегодня художественные и человеческие ценности более высокого порядка, нежели может предложить миру «шестидесятничество» в его массовидном варианте, выразителем которого был и остаётся Евгений Александрович Евтушенко. Более того, постаревший д’Артаньян эпохи виконта де Бражелона часто сталкивается с совершенно новой аудиторией, которой и дела нет до «Трёх мушкетёров». Условно говоря, она их просто не читала. Печальный драматизм этого обстоятельства почти совершенно ускользает от Евтушенко; внутренне он по-прежнему защищён бронёй искренней самоуверенности, и это, конечно, феноменальный случай неадекватного восприятия собственной литературной и общественной судьбы».
«В подтверждение сказанного, — продолжает Евгений Сидоров, — приведу некоторые выразительные мотивы статьи Евг. Евтушенко «Плач по цензуре» («Огонёк», 1991, №№ 5–7). Когда поэт подробно описывает свои отношения с власть имущими, с партийным начальством, он себя не слышит и добивается впечатления, прямо противоположного задуманному. Автор уверенно ориентируется в кабинетах
Напрасно автор пытается убедить нас, что он разоблачает партократов, душивших всё живое в литературе. Читатель быстро соображает, что Евтушенко всё-таки почти «свой» в этих кабинетах, несмотря на всю свою оппозиционность и фронду. Я уже писал в этой книжке, что самоуверенная искренность моего героя иногда достигает саморазоблачительных высот. Так и произошло невольно на этот раз. Да и поводы для посещения дома на Старой площади далеко не всегда достойны мемуарных свидетельств, иные лучше было бы забыть. Одно дело борьба за публикацию поэмы, другое — выколачивание командировки в Данию, да ещё с лёгким «партийным» шантажом: если, мол, не приеду, оскорбятся датские коммунисты».
Да, судьба Евгения Евтушенко — наглядный пример того, как символ эпохи превращается в карикатуру на самого себя. Апогеем этого превращения для меня лично стало получение Евгением Александровичем диплома об окончании Литературного института в 2001 году в возрасте примерно (точная дата рождения поэта неизвестна) 69 лет.
Мы, тогдашние выпускники, большинству из которых было немногим за двадцать (тридцатилетние считались «стариками» и чувствовали себя в этом «детском саду» не в своей тарелке) изумлялись, зачем «Евтушенко!» понадобился диплом. Всемирно известный поэт, лауреат кучи премий, автор множества книг… Как-то прожил почти всю жизнь без диплома, и тут вдруг пришёл за ним…
Говорили, что это нужно, чтобы читать лекции — дескать, без диплома это делать сложнее. Были и другие гипотезы, но комичность ситуации они только обостряли.
Я всегда воспринимал Евтушенко как большую, знаковую фигуру в нашей поэзии второй половины ХХ века. Даже та карикатурность, что стала особенно заметно проявляться в конце 80-х, была какой-то знаковой, поэтической.
И здесь хочется подумать о поэте как действительно фигуре, а не только (и не столько) как авторе, может быть, гениальных стихотворений.
Не стану углубляться в историю нашей литературы, обращу внимание на три поэтических поколения, появившиеся с разницей в сорок лет. Первое — условно говоря, 20-х годов, второе — 60-х и третье — 00-х.
В первом, рождённом Октябрьской революцией (хотя большинство из поэтов дебютировало и успело обрести известность до неё, но приняло революцию как свою — как рождение нового мира, новой культуры), мы видим в первом ряду Маяковского, Есенина, Асеева, Багрицкого, Тихонова, Мариенгофа, Антокольского, Сельвинского.
Во втором, рождённом оттепелью (здесь опять же многие начали публиковаться в эпоху Сталина), — Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, Куняев, Передреев, Матвеева, Мориц, Казакова, Кузнецова, Рубцов, Шкляревский, Ахмадулина, Соснора.
С третьим поколением сложнее. Чем оно рождено?.. По сути, оно могло быть рождено перестройкой и стать ярким событием 90-х. Но перестройка, перестраивая экономику и политику, почти не коснулась современной ей литературы. Публиковались возвращённые имена, ранее запрещённое, а молодая поэзия словно бы не существовала. Эта молодая поэзия, ставшая уже немолодой, по-настоящему проявилась лишь к концу 90-х и имела все атрибуты андеграундного искусства, признаки затянувшейся юности — экспериментаторство, возведённое в принцип, усложнённость, абсолютный эгоцентризм, эпатаж и т. п. Приди на страницы журналов, в книжные магазины эта поэзия в своё время — в конце 80-х, — думаю, она стала бы вехой. Но тогда её практически не заметили — издатели и редакторы были заняты другим.