Не стать насекомым
Шрифт:
Но понять то, что писала подавляющая масса поэтов того времени, было действительно невозможно. И вот уже не выдержал Сергей Чупринин, главный редактор журнала «Знамя», где публиковались многие авангардные, «последней моды» поэты (хотя, по-моему, его слова обращены главным образом к любимым с юности, но вдруг ставшим непонятными в своих новых произведениях поэтам): «Есть ли у нас сейчас поэты, не инфицированные неслыханной сложностью, не отворотившиеся от нас, сирых, с гримасой кастового, аристократического превосходства? Есть, конечно. Инна Лиснянская. Татьяна Бек. Тимур Кибиров. Иван Волков — каждый на свой лад продолжит этот список исключений. Понимая, что говорит
Пиком этой нормы стал выход в конце 2004 года толстенной книги «Девять измерений» — «антологии новейшей русской поэзии». Авангардизм, вымученное экспериментаторство, стёб, поэтический аутизм были представлены во всей их полноте. Десятки и десятки авторов, сотни текстов, статьи, теоретически обосновывающие прелесть такого рода литературы… Казалось, настоящая, понятная, душевная поэзия погибла, окончательно ушла в историю. Но пик оказался и закатом этого периода русской поэзии — уже оформилось новое поколение двадцатилетних, начали возвращаться на страницы периодики, выпускать книги те, кто лет пятнадцать назад ощутил ненужность своей поэзии в то время. Перечислять их имена в данной статье излишне, достаточно полистать литературные журналы и газеты последних трёх — пяти лет, походить на поэтические вечера, которые в избытке проводятся в Москве, да и других российских городах. Настоящая поэзия, поэзия для читателя возрождается. Один из таких примеров — стихи Елизаветы Емельяновой.
Емельянова не новичок в литературе. Её первый сборник, «Привычка к счастливой мысли», вышел в Петербурге в 1992 году; поэтические подборки публиковались в российской печати, переводились на немецкий и французский языки. Но всё это было тогда, на стыке двух периодов — когда серьёзная, но уже одряхлевшая поэзия советской эпохи сметалась авангардистской, игровой, — затем же наступили годы молчания. Нет, стихи писались, но, по словам Елизаветы Емельяновой, публиковать их не имело смысла, да и попросту в то время не хотелось. Она дождалась своего времени. Появились подборки в периодике, в коллективных сборниках, Интернете, проходят чтения в клубах.
Мы привыкли, читая произведения современных авторов, искать, на что они похожи, чьё влияние автор испытал. Это очень вредная привычка, особенно в отношении поэзии. Естественно, что чьего-либо влияния избежать невозможно, да и не нужно — желание быть стопроцентно оригинальным зачастую приводит к появлению невообразимых, уродливых словесных опытов… И Пушкин испытывал влияние предшественников, и Тютчев, и Анненский, и даже Хлебников с Маяковским. Но всё же настоящий поэт привносит в литературу нечто новое, нечто своё.
При чтении стихов Елизаветы Емельяновой у меня лично тоже возникают мысли о предшественниках. «Плевок» ритмически напоминает Маяковского («А мне/сюда —/меж ахов/и строк —/кипящий/оловянный/плевок»), образность и символика «Без дна» — Хлебникова («Я хочу/чтобы/подо мной/и над/зияла/многоголосая/бездна»), в «Творится тесто…» есть что-то ахматовское («Творится тесто. Дети спят./Дожди стучат в окне./И вечер добр и усат,/Всё гладит по спине»). И в то же время поэтический мир Емельяновой оригинален, сугубо её личностный. Личный. Она впускает нас, читателей, в этот мир, предлагая, а может быть, прося понять. Ведь, как точно определил Кирилл Анкудинов, стихи пишутся для понимания. Для понимания смысла, мысли, чувства, ощущений, а точнее — души того, кто их написал.
Мне более по душе традиционные стихи Елизаветы Емельяновой, грубо говоря, вяжущиеся рифмой. Вообще, считаю, на русском
Верлибры Емельяновой, на мой взгляд, не из западной поэзии, а из восточной. Родом она из самого центра Азии, из Тувы, где традиции свободного стиха, аритмичности уходят в глубь народной культуры кочевников.
Впрочем, и верлибрами многие, на первый взгляд, близкие к этому роду поэзии её стихи назвать сложно:
Наши руки в узел связаны, когда солнца луч ослепнет в переплёте комнат старых, где я родилась и выросла, где мой голос захоронен в оханьи и хохотании местных бабочек-волшебниц…Но всё же с большим удовольствием я перечитываю такие емельяновские строки:
Холодно. А я тепла жалею. Лбом зима упала на крыльцо. Опрокинув за спину аллею, не поднимет белое лицо. Никогда не будем мы чужими. Даже если холод и измена. Валятся снега её живые на земли иззябшие колена.На одном поэтическом вечере, помню, Елизавете Емельяновой был задан вопрос: «Правильно ли я чувствую, что в ваших стихах состояние природы — это символ душевных переживаний вашей героини?» Емельянова на секунду смутилась, а потом ответила, что рада, если задавшая вопрос девушка почувствовала именно так.
Действительно, в некоторых стихотворениях природа и лирическая героиня Елизаветы Емеляновой связаны. Это вообще в традиции русской поэзии. Вольно или невольно Емельянова продолжает эту традицию.
Шаткий помост — головою в восход. Вечное солнце — не вечно. Боль отступает, и скорбь отстаёт дней чередой бесконечной. И кулака моего не разжать. В нём — моя память живая. Оводы в воздухе жарком дрожат, не уставая.…Для поэзии время нынче, на мой взгляд, благодатнейшее. Нам доступно практически всё, что сделано и что делается в мировой поэзии — не нужно изобретать велосипед; сегодня невозможно рядиться в платье «неизвестного гения», что было обычным, например, в 1960-е годы, когда эпигонов Гумилёва, Набокова, Георгия Иванова почитали у нас за пророков. Сегодняшние поэты много знают, много умеют, многое могут выразить, и выразить оригинально, по-своему, свежо и сильно. А жизнь щедро дарит пищу для поэзии. Главное, чтобы душа у поэта была готова впитать эту пищу.