Не стать насекомым
Шрифт:
Какие-то факты несправедливости очевидны, а какие-то довольно спорны. Вот, например, институт охраны (об этом писалось уже не раз). Практически каждое учреждение, множество территорий находится словно бы на осадном положении. Оказаться в какой-либо фирме, в учреждении без специального документа — невозможно. Если раньше охраняемыми были десятки объектов, то теперь — тысячи. С одной стороны, наверное, это оправданно, но с другой — несправедливо, да и вредно. Мало того что множатся государства в государстве, но и люди — молодые, полные сил мужчины — занимаясь охраной их, деградируют.
Прозаик Олег Павлов,
С четверть объёма книги составляет описание будней одной из московских больниц, где Павлов работал охранником. В основном — унижение одних людей другими; больные умирают без присмотра, бомжей отказываются принимать, хирурги, вместо того чтобы оперировать, играют в футбол… Приведу одну историю — про наведение в больнице порядка:
«…нововведение: охрана не пускает на посещение без сменной обуви — говорят, в грязное время года наступает такой режим переобувания. Людей посылают за пакетиками в магазин за углом: купишь два пакетика, зачехлишь в них обувь — проходи. <…> Описать это зрелище, как люди стадом обуваются пакетиками и бредут в отделения, я не в силах — нет таких красок, такого холоднокровия у меня. Но слышны не шаги, а сплошное крысиное шуршание по всей больнице и глухота. Потом поднаторели и стали приходить со сменной обувью, но грязные сапоги гардеробщица отказывается на хранение принимать. Так что переобувшись, грязные сапоги несут в руках в те же самые отделения, да ещё какие сапоги у большинства: стёртые, избитые, когда купить другие не хватает давно средств».
Можно, конечно, спорить, утверждать, что в больнице должна сохраняться чистота, но и возмущение Павлова понятно — есть в этом не то чтобы даже несправедливость, а насмешка, издевательство над людьми, у которых горе…
Много претензий у автора «Русского человека в ХХ веке» к государству. Государство Российское, по мнению Олега Павлова, в основном занимается тем, что насилует свой народ: «С того как началось строительство уже-то государства — когда правители наши начали постройку величайшего в мире государства и утверждали свою абсолютную в том государстве власть, — русский человек в массе своей сделался материалом, государственной скотиной. До того человек чтил своего правителя как помазанника Божьего, а теперь приучали повиноваться силе и не думать, праведна власть или не праведна. И повиновению приучило вовсе не татарское иго, а опричнина — кровью и пытками»… Сильно сказано, но хочется спросить, когда же были те благословенные времена, когда в той или иной форме не существовало опричнины? Летописи говорят, что всегда нечто подобное было…
И в то же время в рассуждениях Олега Павлова чувствуется симпатия к государству, но государству не существующему, а грядущему (или бывшему в баснословные времена) — симпатия к некому справедливому, мудрому государству.
Это вообще свойственно и нашим писателям, да и народу — верить в приход хорошего царя, который построит хорошее государство. Но люди живут одну жизнь в неизменные, в принципе, времена, и так поколение за поколением…
Правда, нередко русская
Молодой купец Аксёнов едет на ярмарку в Нижний Новгород. По дороге он встречается с другим купцом, они ночуют в соседних комнатах, и рано утром Аксёнов отправляется дальше. На следующем постоялом дворе его нагоняет полиция, объявляет, что тот купец убит и ограблен, обыскивает Аксёнова и обнаруживает у него окровавленный нож. Аксёнова судят, секут кнутом, отправляют на каторгу в Сибирь.
Проходит двадцать шесть лет. Однажды пригоняют новых каторжан, и из рассказа одного из них, Макара Семёнова, Аксёнов понимает, что именно этот человек убил купца. Аксёнова начинает душить злость. «Он читал молитвы всю ночь, но не мог успокоиться». Ему хочется отомстить.
Через какое-то время Аксёнов случайно видит, как этот каторжанин делает подкоп. Семёнов угрожает и обещает Аксёнову:
«— Только молчи, старик, и я тебя выведу. А если скажешь — меня засекут; да и тебе не спущу — убью.
Когда Аксёнов увидал своего злодея, он весь затрясся от злости, выдернул руку и сказал:
— Выходить мне незачем и убивать меня нечего — ты меня уже давно убил. А сказывать про тебя буду или нет — как бог на душу положит».
Подкоп обнаруживается, колодников допрашивают, Аксёнов не выдаёт Семёнова.
«На другую ночь, когда Аксёнов лёг на свою нару и чуть задремал, он услыхал, что кто-то подошёл и сел у него в ногах. Он посмотрел в темноте и узнал Макара. Аксёнов сказал:
— Чего тебе от меня надо? Что ты тут делаешь?»
Макар Семёнов признаётся, что это он убил купца, хотел тогда же убить и Аксёнова, но на дворе зашумели, он сунул нож в мешок Аксёнова и убежал. Макар предлагает объявить об этом и начальству — Аксенова простят и он вернётся домой. «Когда меня кнутом секли, мне легче было, чем теперь на тебя смотреть…»
«Когда Аксёнов услыхал, что Макар Семёнов плачет, он сам заплакал и сказал:
— Бог простит тебя; может быть, я во сто раз хуже тебя!
И вдруг у него на душе легко стало. И он перестал скучать о доме и никуда не хотел из острога, а только думал о последнем часе.
Макар Семёнов не послушался Аксёнова и объявился виноватым. Когда вышло Аксёнову разрешение вернуться, Аксёнов уже умер».
Наверное, в этом рассказе Толстой хотел показать человека, о каком говорится в Библии — блажен нищий духом. Но таких людей единицы (если они есть вообще), большинство же стремится к благам земным, и это часто заставляет людей поступать не по совести, не по правде.
Ещё года три назад я был уверен: вот пришло в общественную жизнь новое поколение — поколение двадцатилетних, людей, сформировавшихся в годы свободы, — и сейчас начнётся. Эти ребята мыслили, писали, выступали смело, ярко, откровенно; казалось. Повеяло новым шестидесятничеством — Чернышевским и Добролюбовым, Синявским и Галансковым.
Но перелома всё не наступает. И, кажется, благоприятный момент упущен. После череды громких дебютов двадцатилетние или замолчали, или, что хуже, встроились в общую систему. Что ж, это понятно — люди взрослеют, становятся осторожнее. Жизнь шлифует.