Не спорьте со счастьем
Шрифт:
– Героин?
– Тсс… Тихо ты. Не говори так громко.
Просьба прозвучала уж слишком заговорщицки, задушевно почти, и Диля инстинктивно отодвинулась от собеседницы в сторону, чуть не расплескав на себя чай.
– Ты не бойся меня, чего ты… – повернула к ней голову Назира, обиженно округляя глаза.
– А я и не боюсь. Просто… Не понимаю я этого. Не понимаю и не принимаю. Не хорошо это.
– Да уж конечно, чего тут хорошего! – тяжело вздохнула женщина, покачав головой. – Сама знаю, что ничего хорошего тут нет, подлая эта работа… А только и выхода у меня другого тоже нет. Жить надо, детей растить надо. Да и не по своей воле я в этой
– И все равно, я бы никогда… – гневно прошептала Диля, но собеседница ее перебила:
– А ты не бросай зря такие хорошие слова, точик! Оставь на потом, пригодятся! Если б тебя твоим ребенком пугали, поехала бы, никуда б не делась. У тебя ребенок есть?
– Есть. Но все равно…
– Погоди. Говорю же – не бросайся словами. Послушай лучше меня.
Она вздохнула, горестно уставилась в свою кружку, потом отпила медленно, дернув кадыком на худой коричневой шее, заговорила тихо:
– Меня очень рано замуж отдали, и пятнадцати лет еще не было. Семья наша бедная была, а за меня хороший калым взяли. Муж меня на двадцать лет старше был. Плетками бил, когда вздумается. Я ему детей рожала, а он меня бил. А потом он умер, и еще хуже стало. У нас ведь как? Таджичка при муже – не человек, а без мужа – и вовсе не человек. Оступился мой старший сын, и меня к этому делу привязали, как курдюк с вином к ослу. И ничего не сделаешь – поехала. Первый раз, потом второй… А если бы не поехала, сына бы погубили. Я знаю.
– Но ведь… Вы же другим матерям горе возите! Своего сына спасаете, а других… Поэтому к нам так и относятся, что с этим делом всех подряд связывают!
– Эх, точик, глупая ты еще… Виноватого в своих бедах всегда проще найти, чем на себя пальцем показать. Когда другой виноват, свои огрехи не видятся. Ну вот скажи – мы ж им водку не возим, а они ее все равно пьют!
– Так то водка…
– А какая разница, скажи? Кому не надо, тот за водкой в магазин не пойдет. Как и за травкой – к продавцам. Если б не покупали, мы и не возили бы… Хотя ты, если уж честно, права. Права, конечно. Горе это. И для меня – горе. Но что делать – заставили… Плохой это разговор, точик! Давай лучше о чем-нибудь другом поговорим.
– Тогда… Тогда объясните мне, пожалуйста… Мне сейчас сказали, что будут документы готовить на депортацию либо на административное выдворение. А какая тут разница, я не понимаю?
– Ой, что ты! Очень большая разница! Если депортируют – это очень даже хорошо! Немного времени отсидишься, и можно обратно сюда ехать. А выдворение – это через суд, это уже на пять лет без права въезда. Но вообще-то они редко кого выдворяют, там возни с бумагами больше. Или депортируют, или уголовное дело заводят и на зону отправляют.
– А выпустить до депортации могут?
– Могут, под подписку.
– А… как сделать, чтоб выпустили?
– Так это уж следователь будет решать.
– Да. Сказали, что завтра мои документы следователю передадут.
– Ну, на завтра ты не сильно надейся. Завтра суббота. Теперь уж только в понедельник.
– В понедельник?!
– Ну да… А как ты хотела? Я вот, например, уже неделю здесь толкаюсь… Жду, когда меня в следственный изолятор переведут. Там, говорят, мест нет. Э, да чего ты скисла опять, точик? Ты держись, нельзя так! Душу под замок запри и держись. Сама говоришь – сын у тебя!
– Да… У меня сын… Алишер… – смахивая со щек слезы, с трудом проговорила Диля и подняла глаза вверх, – пойду я спать, Назира. Устала. Спасибо тебе за чай.
– Иди,
Однако уснуть долго не получалось – не желала душа принимать новую ситуацию и «держаться» под замком не желала. И привыкать не хотела. Наоборот, билась внутри лихорадкою, заставляла думать о будущем, и если уж не планировать его, то пристраивать как-то к новым обстоятельствам. Хотя как, как к ним пристраивать это «будущее», непонятно… Оно то упорно ускользало, то пряталось, то, поддавшись панике, представлялось на миг личиком Алишера – дотянуться бы, схватить, к себе прижать, а там уж видно будет. Не захотела мамина родина их с Алишером принять – это было уже ясно. Отторгла, вытолкнула. И папина родина не сильно милостива – туда тоже нельзя. Если даже дядя Баходур их не найдет – кому они там нужны? Есть, правда, у папы друг, в Худженте живет, можно у него временно остановиться, но там семья большая, а дом совсем маленький… И работать там негде… Но этом потом, потом. Сейчас, главное, до Алишера дотянуться. А вдруг ей все-таки эту кражу припишут? Говорят, они тут ловко это делают. И что тогда? В тюрьму отправят? Нет-нет, лучше не думать об этом…
Заснула она, наверное, только под утро, как в пропасть провалилась. И спала долго. Просыпалась от разговоров, от звуков, от запахов горячей еды – завтрак, наверное, приносили – и снова с силой загоняла себя в спасительный сон. Кто-то подошел, тронул ее за плечо, и она проснулась на секунду, дернулась всем телом – отстаньте, мол, и вновь удалось провалиться в темное и крепкое забытье.
А потом сон кончился. Организм взял свое, и темная пропасть выплюнула ее в реальность – живи, как хочешь. И физиологические потребности к своему внутреннему режиму призвали, и еды в желудке тоже давно никакой не было. Когда сползла с железной койки вниз, голова закружилась. Умываясь, глянула на себя в небольшое, висящее перед железной раковиной зеркало, отметила равнодушно – изменилось что-то в лице, во взгляде, вроде и не столь явственно, но уже заметно вышло наружу выражение пугливой смиренности перед обстоятельствами. Настоящее лицо таджикской женщины. Только платок повязать и осталось. Одно слово – Дилфуза. И никакая не Дина. И вообще, забыть пора про эту Дину, не пригодилась…
– Я тебя будила, когда завтрак приносили. Каша была, пшенная, – тихо подошла сзади Назира, – теперь уж до обеда ждать придется.
– Ничего, подожду, – равнодушно кивнула Диля, снова забираясь наверх.
– Ты бы не лежала так много. Плохо это – лежать да в потолок смотреть.
– А что надо делать?
– Ну, не знаю… Можно поговорить с кем-ни будь. Тут у каждой своя история. А можно журнал красивый почитать. У меня есть, хочешь?
– Нет. Не надо. Я полежу.
– Так с ума сойдешь! И так вон глаза уже мутные, будто тебя к смертной казни приговорили!
Диля хотела уже рассердиться слегка, чтоб Назира отстала от нее со своими советами, но вдруг загрохотали железом ключи в замочной скважине, и мужской громкий голос выкрикнул в напрягшееся пространство:
– Салохова! На выход! С вещами!
– Ой… А у меня нет никаких вещей… – испуганно моргнув, прошептала Диля и уставилась на Назиру испуганно.
– Ну, нет и нет… Иди, раз приказали. И прощай на всякий случай. Вдруг не вернешься…
Привели ее в тот же обшарпанный затхлый кабинетик, только милиционер был другой. Глянул с любопытством, потом долго разглядывал ее паспорт, наморщив лоб, снова поднял внимательные глаза: