Шрифт:
Василий Романович Носенков
НЕ СОВСЕМ ПРОПАЩИЙ
1
Сначала он ничего не видел, только чувствовал чье-то присутствие здесь, в этом темном подвале, где ему частенько приходилось в компании рыночных деляг тянуть из горлышка наспех раскупоренной бутылки... Предчувствие не обманывало. В дальнем углу кто-то засопел и начал топтаться, словно готовясь к прыжку.
– Ну как, созрел?!
– послышалось из темноты.
– Да перестань трястись, как умирающий лебедь! Изволь побыстрее поднять рубашку. Сделаем тебе отметину на память,
В таком переплете ТрубиКову бывать не приходилось.
В трезвом рассудке он, пожалуй, нашел бы выход из создавшегося положения. Первое - это бежать. На то человеку и ноги даны. Он отлично знал расположение подвала и мог ориентироваться в нем по памяти.
Он попытался переступить с ноги на ногу, готовясь к бегству, и к ужасу своему обнаружил, что ноги не сгибаются, стоят, как столбы, приклеенные к цементному полу. Во рту пересохло, не хватало воздуха.
– Лю-у-уди! Помогите!
– пытался закричать он.
Из темного утла медленно выходили трое...
От страха помутилось сознание. Луч надежды блеснул, когда в одном из нападающих он узнал рыжего Тимоху по кличке Пенек.
– Ты, что ли, Пенек? Так и заикой можно сделать человека. Да еще с этим, перочинным, в руке. Убери ты его.
– Трубиков сделал попытку отстранить руку с ножом.
– Закрой поддувало!
– грубо цыкнул Пенек, совсем не собираясь убирать нож.
– За нами ничего не пропадает. Вот меточку тебе на память оставлю, чтобы помнил, как брать взаймы и не отдавать, - подтвердил он угрозу, неумолимо надвигаясь.
– Какая метотаа? Какие деньги?
– бормотал Трубиков.
– А сорок два рэ - я тебе что, за красивые глазки подарил?
– напомнил Тимоха и кивнул своим компаньонам: давайте, мол его, голубчика, сюда.
Двое других, незнакомых Трубикову, исполнили приказание: неторопливо подошли, взяли его под руки, легко приподняли и понесли к стене. Потом также молча, по-деловому расстегнули плащ, подняли сорочку и майку.
Пенек щурился, медленно целясь, финкой в его обнаженный живот. Вот он отвел для удара руку. Синей змейкой сверкнуло острое лезвие, коснулось кожи.
Трубиков рванулся, сделал один шаг, другой, но ноги не слушались его: хотел идти, силился даже бежать и не мог. Превозмогая боль, ухватился рукой за липкую стену подвала и стал медленно оседать.
"Все. Неужели конец?" - подумал он и закричал:
– Убили! Зарезали! А-а-а!
За последние дни с ним часто случалось подобное.
Выручала жена, если это было дома. Последовал чувствительный толчок в спину, и сверху раздался знакомый голос Нинки:
– Кого убили, чудо морское? Прекрати орать! Вот ведь до чего дошло...
– Нинуха, ты?
– спросил он, жмурясь и тряся головой, наивно рассчитывая вытряхнуть остатки похмелья.
– Ну и сон! Привидится же такое...
Жена продолжала стоять, скрестив на груди руки, свысока оглядывая тщедушное тело своего горе-супруга.
–
– Случается, такие под заборами дохнут. А этот жилист, не хочет.
Нинка зачем-то пнула ногой стул, на котором в беспорядке лежала одежда муяса. Стул с шумом упал. Штаны, рубаха и кепка оказались на полу, под руками Трубикова.
Сегодня Трубиков в гояосе жены почувствовал не злость, а усталость. На какой-то миг в нем проснулась жалость к этой женщине, матери его сына. Но тут же все и погасло. Он ухмыльнулся и повеселел. Главное, кончился кошмарный сон. Поднявшись с тюфяка, для верности задрал майку, осматривая в зеркале шкафа живот, дотронулся пальцем до места ночной "раны"...
Натянув измятые брюки, од осторожно приоткрыл дверь в темный коридорчик - надо незаметно проникнуть в туалет, там, в бачке для воды, должен быть припрятанный "малыш". Это единственный тайник в доме, пока не обнаруженный женой. На кухне бренчала посуда, звачит, Нинка занята. Два шага на носках мимо двери кух* ди - и он юркнул в уборную. Чтобы не привлечь внимание жены, потянул за цепочку. Вода заворчала шумно и сердито. Он встал на крышку унитаза, привычно пошарил в дальнем углу бачка. Но "маленькой" там не нашел.
Слова прошелся рукой уже по всему бачку. Ничего...
– Ребенка бы постеснялся, - раздалось из кухни, - мальчик в пятый класс перешел, от стыда товарищей сторонится. А ему хоть бы что-- жрет эту заразу.
После небольшой паузы она повысила голос:
– Работаешь, работаешь, с одного места бежишь в другое, а его черти носят целыми днями на рынке. Корми, пои, а он только одну заботу знает - в стакан заглядывать. Мужик называется... Пришел из колонии на нашу голову, хоть бы тебя опять туда упекли!
Трубиков воспользовался паузой и выскочил в коридор. Нина встретила его в дверях кухни:
– Ну что, Кащей, ожил?
Замахнулась мокрой тряпкой, он отпрянул...
– Ну-ну, ты лучше б пожрать дала.
– Пожрать?!
– взвилась с новой силой Нинка.
– А потом опять на свой рынок, да?
Он молчал.
– А прописываться думаешь или нет?
– Пропишусь, не ори ты...
– Полтора месяца слышу одно и то же. Когда пойдешь в милицию?
– Сегодня схожу, чего бесишься?
– неожиданно для самого себя повысил голос и он.
– Там у меня знакомые есть. Так что это не вопрос, пропишут.
Жена додозрительно сузила глаза. С мокрой тряпки на старенький халат падали мутные капли. Но она этого не замечала. Наконец с издевкой переспросила:
– Сегодня, значит? Сколько этих "сегодня" пролетело. А знакомые тут ни при чем. Самому за себя надо беспокоиться. Ну, чего молчишь?
Он стоял в растерянности, смотрел на нее. Вспомнились почему-то молодые годы, первые встречи с этой Нинусей, кино, скверик у общежития, откуда он посматривал на заветное окно... Было ли это?