Не погаси огонь...
Шрифт:
3-го сентября. Суббота
Прибыл на ст. Коростень около 2 ч. ночи и провел ночь на месте. В 8 1/4 сел в мотор и поехал песчаной дорогой в г. Овруч, которого достиг в назначенный срок в 10 1/4 . По пути было три остановки у больших сел. В Овруче почетный караул от 41-го пех. Селенгинского полка, потешные, школы, депутации от дворянства, земства и пр. Затем состоялось освящение собора св. Василия, реставрированного по образу древнего храма. По окончании службы зашел во вновь устроенный женский монастырь и в 1 1/4
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
Течение киевских празднеств не нарушалось. Ни на йоту не было отступления от намеченной программы. Однако общество, пресса, обыватели – все жили сенсацией. Новые и новые сведения входили в оборот. Уже на другой день после покушения стало известно, что преступник – агент охранки и анархист. Так кто же направлял его руку? Одни безапелляционно утверждали: акт совершили революционеры. Другие, напротив, с той же убежденностью доказывали: стреляли свои же, из полиции. Все шире распространялась версия об «охранной пуле». По одному из получивших широкое хождение предположений охранка просто хотела инсценировать покушение на премьер-министра, чтобы потом за успешное предотвращение террористического акта получить щедрое вознаграждение, но-де в последнюю минуту потеряла контроль над злоумышленником. И всех озадачило поведение Николая II и его свиты: ни для кого не прошло без внимания, что царь даже не наведался к своему первому министру, никак публично не выказал своего соболезнования, и даже свитские не оделили премьера вниманием – как один, кроме Коковцова, отправились вслед за императором в Овруч.
Слухи слухами, но тем же часом слуги Фемиды продолжали ткать свою пряжу. Новые и новые листы, последовательно пронумерованные, ложились в папку «Дела о преступном сообществе, поставившем себе целью насильственное изменение в России установленного законами образа правления, одним из участников которого, Д.Г. Богровым, было совершено покушение на статс-секретаря П.А. Столыпина». Да, «о преступном сообществе» – хотя ход расследования уже с полной очевидностью подтверждал: террористический акт совершен при прямом потворстве охранной службы. И если бы служители Фемиды беспристрастно придерживались логики фактов, им надо было бы уяснить лишь одно: злоумышленнику ли удалось обмануть легковерных чинов полиции, или сами эти чины воспользовались услугами наемника.
Генерал Курлов принимал все меры, чтобы сбить следствие с правильного пути и запутать следы. На следующее утро после покушения он отстранил подполковника Кулябку от должности начальника охранного отделения, временно назначив на его место ротмистра Самохвалова, отдал распоряжение и ему, и начальнику губернского жандармского управления Шределю приступить, параллельно с прокурорским расследованием, к «Переписке в порядке Положения о Государственной охране по делу о вредной в политическом отношении деятельности Мордко Гершовича (именующего себя Дмитрием Григорьевым) Богрова». За скромным словом «переписка» скрывалась целая система устрашающих действий: повсеместные обыски, аресты, допросы «с пристрастием».
При первом же, в ночь после выстрелов, обыске на квартире Дмитрия Богрова были заключены под стражу горничные, швейцар, дальние родственники террориста, оказавшиеся в доме на Бибиковском бульваре. Заодно полиция задержала двух молодых людей, стоявших в этот час недалеко от подъезда. В записных и деловых тетрадях помощника присяжного поверенного были также обнаружены какие-то фамилии и адреса.
– Арестовать всех! Родственников, знакомых, знакомых их знакомых! Чем больше, тем лучше! – распорядился товарищ министра.
И
Отдельного корпуса жандармов подполковник Тунцельман-фон-Адлерфлуг уведомлял начальника Киевского губернского жандармского управления, что им арестован производитель гидрографических работ мичман Лев Багров на судне «Буря», от роду 30 лет, лютеранского вероисповедания.
Кое-где по империи аресты коснулись даже Бугровых и Бобровых, не говоря уже о всех иных, на кого в связи с киевским злоумышлением поступили анонимные доносы. «Список лиц, ликвидированных по связям Богрова», рос с необычайной быстротой. «Экстренные», «совершенно экстренные», «особо важные», предназначенные «для точного и немедленного исполнения» распоряжения, предписания, указания и протоколы неслись из Киева.
А в Киев ответно сыпались из Петербурга, Москвы, Одессы и других городов однотипные донесения: «Арестован, заключен в тюрьму, обыском ничего преступного не обнаружено, отобранная переписка направляется…»
– Продолжать ликвидации! – настаивал Курлов. – Мы распутаем этот зловещий клубок!
А сам думал: «Чем больше арестовано лиц, тем
больше бумаг. Чем больше бумаг – тем больше надежды, что все окончательно запутается». В глубине души Павел Григорьевич верил, что в конце концов все обернется для него наилучшим образом.
Докладываю здоровье министра лучше. Врачи очень довольны его видом. Осмотрев высказали мнение что в настоящее время есть девяносто процентов за то что осложнений не будет но категорически могут высказаться окончательно не ранее двух дней.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Третьего сентября, в день приезда жены, Столыпин почувствовал облегчение: совсем здоров, только тяжесть в животе справа. Воспрянул духом. Снова сосредоточился мыслями на делах, на всем, что ждало после возвращения в столицу. Немедленно утвердить «Инструкцию о повсеместном привлечении секретных сотрудников». Принять крутые меры против забастовщиков в портах Черного моря. Разобраться с Курдовым. Поставить перед Николаем II вопрос о Распутине ребром: или – или!.. Теперь, после случившегося в театре, исход спора ясен. Даже царь не осмелится поднять руку на министра. Парадоксально, но он, Петр Аркадьевич, мог бы поблагодарить этого неудачливого юнца в пенсне – своими выстрелами он рикошетом попал во всех, нынешних и будущих, противников Столыпина. Если бы не постарался кто-то другой, впору самому Петру Аркадьевичу было придумать это покушение. Да вот кто постарался?.. Нет, без милейшего Павла Григорьевича не обошлось… Сколько же времени уйдет на выздоровление? К рождественскому посту встанет он на ноги?..
Палата наполнена солнечным светом. В таком покое, в легкой искрящейся тишине думалось хорошо и энергично. Много месяцев не испытывал он подобной умственной бодрости. Вот только бы скорее встать! Дел, столько дел! Пусть выздоровление будет засчитано за выпрошенный у царя отпуск…
И вдруг к вечеру наступило резкое ухудшение. Поднялся жар. Врачи не могли умерить его никакими лекарствами. И снова накатилась боль. С каждой минутой она становилась мучительней. Жгли бы на костре – и то, наверное, было бы терпимей. Он в кровь кусал губы, не в силах сдержать стонов.