Не погаси огонь...
Шрифт:
– Далековато. Сколько денег понадобится на до^ рогу! А эти прохвосты…
– Придется наскрести. – Серго вынул бумажник. – Вот у меня.
– А вот мои. Не густо.
– Знаешь, как у нас на Кавказе говорят? Для голодного и соль с перцем – хорошая еда. Продержимся. Поделимся с товарищами, а они с нами поделятся. Давай так: ты заканчивай дела в Питере, а я с первым же поездом выеду в Баку, чтобы там все подготовить. По дороге сделаю остановку в Ростове. Мне сообщили, что туда заявился вояжер от Троцкого и примиренцев, пытается внести смуту в умы. – Орджоникидзе начал складывать вещи в саквояж. – Воробьеву дашь адрес моего брата Николая. На всякий случай вот еще две явки. А с тобой мы встретимся в Балаханах.
Они обнялись.
…По полученным агентурным сведениям делегатом от столичной организации РСДРП на предстоящую общепартийную конференцию намечен крестьянин Тверской губернии, Кашинского уезда, Кесовской волости, деревни Фролово Василий Михайлов Цаплин (партийная кличка «Воробьев»), работник Обуховского завода… Докладывая об изложенном Вашему Превосходительству, имею честь присовокупить, что намеченный делегат Василий Цаплин состоит под наблюдением Отделения под кличкой «Нижний».
16-го сентября. Пятница
В 9 1/2 отправился с четырьмя дочерьми на 4-й бастион, парк которого очень украсился за последние два года. Осмотрел панораму «Севастополь», привезенную недавно из Петербурга. Оттуда заехал в музей обороны, кот. значительно заполнился со времени последнего посещения нашего. Вернулся на яхту в 11 1/2 . День стоял чудный и тихий. В 4 ч. съехал с Ольгой и Татьяной. У Графской пристани пропустил более моторов, пришедших из Петербурга – русских и иностранных. Затем прошел в Морское Собрание. Народа там было страсть. После обхода всех, было взаимное питие здоровья и потом чая. Вернулся на яхту в 5 1/2 час. За обедом играли балалаечники. Вечером кости.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Эхо киевских выстрелов еще не угасло. Кто же убил Столыпина: революционеры или охранники?
«Действительно, все здесь так запутано, что трудно разобраться в истине и выяснить, кто виноват», – писала газета «Новое время».
Царь, вынужденный согласиться с настойчивым советом нового председателя совета министров Коковцова, назначил наконец для проведения официального расследования сенатора Трусевича. Коковцов посчитал эту фигуру самой подходящей: сенатор был вне сферы влияния министерства внутренних дел, а в то же время досконально знал все департаментские уловки. Немаловажным выглядело для премьера и то, что Трусевич с преклонением относился к бывшему своему шефу, и можно было не сомневаться, что уж он-то постарается вытащить на поверхность упрятанные в воду концы столь запутанного клубка.
Еще не ознакомившись с документами следствия, а лишь собрав сообщения газет, Максимилиан Иванович Трусевич склонился к мысли, что чины охраны замешаны в покушении. Ко всему прочему он не терпел генерала Курлова – в свое время тот немало постарался, чтобы Трусевич освободил для него директорское кресло в департаменте полиции.
Докапываться до истины надо было на месте. Но как ни поспешал сенатор, в Киев он прибыл к шапочному разбору: злоумышленника уже казнили. Кто-кто, а Трусевич знал, с приведением в исполнение смертных приговоров торопятся тогда, когда хотят скрыть правду. Каляева держали живым после суда три месяца, других террористов – по полгода и долее: естественно, если надобно еще что-либо прояснить или выставить самих осужденных в качестве свидетелей. Под страхом неотвратимо приближающейся казни у многих сдавали нервы, даже у тех, кто держался на суде героями. Каляев – тот выдержал: «Не считаю для себя возможным просить о помиловании…» Богров был куда слабее, он мог бы многое прояснить. Не потому ли и поторопились убрать его столь быстро?
– На каком основании террорист был казнен буквально на второй день после вынесения приговора? – задал сенатор вопрос тотчас по прибытии в Киев.
– На основании распоряжения Столыпина, – не растерялся вице-губернатор.
– Позвольте, но сам Петр Аркадьевич, а затем и его родные просили помиловать злоумышленника!
– Вы, ваше превосходительство, запамятовали, по всей видимости, распоряжение министра внутренних дел Столыпина от тысяча девятьсот шестого года: неукоснительно приводить в исполнение приговоры военно-полевых и военно-окружных судов не позднее, чем через двадцать четыре часа, – терпеливо разъяснил вице-губернатор. – Грешны,
Продолжать препирательство было бесполезно: Богрова не воскресишь. Но Трусевич был наделен чрезвычайными полномочиями – он мог расследовать действия всех лиц из охраны царя в Киеве. В распутывании сложных интриг он был профессионалом. Итак: Курлов, Веригин, Додаков и Кулябко. Кто из них?..
У Веригина в Киеве власти было меньше, чем у остальных: департаментский чиновник, присутствовавший при сем. Додаков?.. Максимилиан Иванович помнил, какими милостями осыпал Столыпин молодого жандармского офицера, как быстро поднял его в чинах и продвинул вверх. Но как гласит мудрая пословица: ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Людей, подобных Додакову, сенатор нередко встречал на жизненном пути. Чем выше поднимался сам, тем их становилось вокруг все больше – теснили на ступеньках. Без железной хватки, точного расчета не удержишься, а принцип один: цель оправдывает средства. Но почему Додаков вдруг решил столкнуть своего патрона? Лишь в том случае, если нашел более надежную опору. Есть над чем подумать… Однако полковник оказался исключенным из круга лиц, на которых простиралась власть сенатора: распоряжением дворцового коменданта Дедюлина он был отозван в Царское Село для исполнения обязанностей. Государь пребывает в Крыму. Зачем же такая поспешность с отъездом Додакова в Петербург? Ответ прост: новый покровитель полковника – флигель-адъютант Дедюлин. Так высоко Трусевич не намеревался заносить свой кулак.
Оставались Кулябко и Курлов. Бывший начальник Киевского охранного отделения – родственник Додакова, и за этим тоже могло что-то скрываться. Но Максимилиан Иванович помнил Кулябку еще со времени своей службы в департаменте. Этот – дурак дураком. Таких используют «втемную», а потом подставляют под удар. Значит, Курлов?..
Трусевич не позволил себе увлечься заманчивой версией. Он обратился к протоколам допросов и собственноручным показаниям террориста. Даже если судить лишь по этим свидетельствам, юноша был неврастеником. Подобые личности способны на любые сумасбродные поступки, вплоть до самоубийства и даже убийства. Но действуют они всегда под влиянием момента: в сию минуту готовы, а в следующую уже не хватит духа. Однако Богров пробивался к своей цели настойчиво, день за днем. Кто поддерживал в нем огонь? Бывшие сотоварищи-анархисты, потребовавшие оправдаться «делом»?.. Возможно… Но если даже судить по последнему, от десятого сентября, протоколу допроса, сотоварищи встречались с Богровым всего два-три раза, да и за много дней до происшествия в Городском театре. А вот Кулябко и Курлов – эти держали его мертвой хваткой, не давая передышки ни на сутки. И все же почему именно Столыпин? Не государь, не Кассо, Коковцов или другой сановник, а именно министр внутренних дел?.. Вот какой вопрос надо было бы поставить перед самим убийцей!.. Оставалось же искать косвенные улики.
Прежде чем пригласить для беседы Курлова, Трусевич собрал разнообразные сведения о товарище министра и в ряду их наткнулся на весьма любопытный факт: генерал весь в долгах. Последний проигрыш, «долг чести», он обязался вернуть не позже рождественского поста. Где он рассчитывал добыть такую сумму?
В ближнем окружении Курлова все знали о пристрастии его к картам и вряд ли кто вознамерится ссудить ему большие деньги. Так, может статься, генерал польстился на министерский фонд – на три миллиона, коими Петр Аркадьевич, как и его предшественники, распоряжался бесконтрольно, а стало быть, мог распорядиться и последователь?.. Последователь? Неужели эта мелкая, трусливая душонка могла возмечтать о министерском жезле?..
Сенатор назначил генералу время встречи.
Вот какие игры устраивает судьба! Три года назад Павел Григорьевич первым сообщил директору департамента об его отставке – с холодной, любезно-беспощадной улыбкой. Запомнил посеревшее лицо Трусевича. А теперь сам, как нашкодивший пес, отводит в сторону глаза и чувствует, как трепещет, трепещет в груди… Трусевич не пощадит.
Но зачем начали копать? Чтобы успокоить общественное мнение? Павлу Григорьевичу всегда было наплевать на «мнение» этой бесформенной, бесхребетной «общественности», представлявшейся в его воображении серым студенистым душеотворотным рисовым отваром. Вспомнить хотя бы минскую бойню. Как взволновалась тогда общественность! Ну и что? Тьфу на нее – и растереть подошвой. Генералу важно лишь то, о чем говорят наверху. И чего желают там. Ведь кажется расслышал, понял. Сам Дедюлин… Или не так понял?..