Не плачь
Шрифт:
– Привет, – говорю я, – это Куин. Мне нужно с тобой поговорить. Перезвони, хорошо?
Об исчезновении Эстер я не упоминаю. Глупо доверять такие сведения автоответчику; глупо и пошло. Важные вещи не предназначены для голосовой почты. Поверьте, я знаю, о чем говорю. В прошлом меня не раз вот так бросали – по телефону.
Я собираюсь ввести Бена в курс дела после того, как он мне перезвонит. Конечно, я догадываюсь, что Бен сейчас с Прией. Интересно, когда же он все-таки перезвонит? Вполне возможно, к тому моменту мои сведения уже устареют. Эстер наверняка скоро придет… правда, чем дальше, тем меньше я в этом уверена.
Я сижу на диване в полном одиночестве и слежу за тем, как квартира постепенно погружается во мрак.
Я начинаю беспокоиться. Что, если с Эстер что-то случилось… что-то плохое?
Кому бы еще позвонить? Нет, не Бену, конечно, а в полицию. Может, надо позвонить в полицию?
Мысли в голове набегают друг на друга. «Позвони…» – «Не звони». Как будто я гадаю на ромашке. «Любит – не любит»… И все же я решаю позвонить. Набираю 311, альтернативный номер, по которому можно сообщать о важных ситуациях, не требующих срочного вмешательства экстренных служб. Пока что, по-моему, срочного вмешательства пожарных, скорой и полиции не требуется. Мне очень хочется верить, что дело не срочное. Отвечает женщина-диспетчер; живо представляю, как она сидит за столом в наушниках и поправляет прическу.
По просьбе диспетчера излагаю суть дела.
– У меня соседка пропала, – говорю я и сообщаю необычные подробности: открытое среди ночи окно, оторванная москитная сетка, пожарная лестница.
Диспетчер слушает, не перебивая, но потом не слишком дружелюбно интересуется:
– Вы уже обзвонили ближайшие больницы?
– Нет, – отвечаю я, внезапно чувствуя себя полной дурой. – Мне не пришло это в голову… Ну да, я не могла даже помыслить о том, что Эстер могла пострадать.
– Обычно все начинают поиски именно с больниц. – Судя по ее тону, я напрасно первым делом набрала номер ее службы. – Вы звонили родственникам соседки? Друзьям? – продолжает она, и я молча качаю головой.
Никому я не звонила. Точнее, я звонила Бену, то есть все-таки сделала один шаг в нужном направлении. А родственникам Эстер я, разумеется, не позвонила – если уж на то пошло, я не знаю их номер и понятия не имею, как его найти. Я даже не знаю, как зовут ее родителей; для меня они просто мистер и миссис Вон – если, конечно, у них такая же фамилия, как у Эстер. Скорее всего, на свете не один десяток тысяч людей по фамилии Вон. Кроме того, я давно поняла, что Эстер не стремится поддерживать отношения со своими родителями. И рассказывать о них не любит. Насколько я понимаю, отца у нее нет – он умер или ушел. А с матерью они давно стали друг другу чужими. Откуда мне известны такие подробности? Моя мать постоянно шлет мне по почте посылки со всякими мелочами, а иногда является ко мне в гости без предупреждения. А мать Эстер не заходила ни разу, даже для того, чтобы познакомиться со мной или под предлогом, что «она просто проходила мимо». Когда я спросила у Эстер о ее семье, она ответила, что не желает обсуждать эту тему. Больше я никаких вопросов не задавала. Однажды ей по почте пришло письмо; Эстер четыре дня не забирала конверт с кухонного стола, а потом, не вскрывая, выкинула в мусор.
– У вас есть основания подозревать, что она пропала при подозрительных обстоятельствах? – спрашивает диспетчер,
– Нет.
– Может, ваша соседка чем-то больна и у пропавшей угрожающее жизни состояние? – спрашивает она, и я снова отвечаю:
– Нет.
Голос у диспетчера отстраненный, недружелюбный, как будто ей все равно. Возможно, так и есть, но хочется верить, что диспетчер службы экстренной или неотложной помощи сохраняет хотя бы каплю сочувствия. У меня язык чешется что-нибудь соврать, например, что у Эстер диабет, а инсулин остался дома или что у нее астма, а ингалятор она с собой не взяла. Тогда, возможно, тетка-диспетчер и озаботится. Может быть, надо было сказать ей, что оконную сетку разрезали? Или разбили стекло. Что на полу лужа крови – ее так много, что Эстер, похоже, совсем обессилела… После таких слов меня, скорее всего, переключат на службу спасения, так как подобные обстоятельства явно тянут на экстренный случай. А может быть, диспетчер намекает, что с Эстер все в порядке? Мою догадку подтверждают ее следующие слова:
– Почти семьдесят процентов пропавших уходят по собственной воле и в течение двух-трех суток возвращаются, также добровольно. Конечно, если хотите, приходите в полицейское управление и пишите заявление о пропаже без вести. Правда, полиция обычно не слишком торопится, если речь идет о взрослых, совершеннолетних людях. Если нет подозрительных обстоятельств, скорее всего, следствие не открывают. Любой может исчезнуть, если возникает такое желание, законом это не запрещено. Если вы заявите о пропаже, вашу соседку поместят в базу данных пропавших без вести и по делу начнут следствие… – Помолчав, она спрашивает: – Ваша соседка пьет, принимает наркотики? – Я быстро качаю головой и два раза отвечаю: «Нет». Конечно, время от времени Эстер выпивает бокал «Маргариты» или «Дайкири», но она не алкоголичка, ничего подобного.
Потом диспетчер спрашивает о психическом состоянии Эстер – нет ли у нее депрессии? Я живо представляю себе добрую улыбку Эстер и думаю: нет, не может быть. У нее такое невозможно.
– Нет, – тут же отвечаю я. – Конечно нет.
– Вы с ней не ссорились? – спрашивает диспетчер, и я понимаю: она намекает на то, что я сама каким-то образом причинила вред Эстер. Ссорились ли мы с Эстер? Конечно нет. Но вот вопрос: как Эстер вчера отнеслась к тому, что я пошла в бар без нее? Она ведь сама просила меня идти… Повторяю, она сама просила, чтобы я ушла. Вот что она сказала: «Куин, я только испорчу тебе настроение… Иди без меня, тебе будет веселее». Вот ее точные слова. С чего же ей на меня злиться?
– Нет, мы не ссорились, – говорю я, и диспетчер предлагает мне два варианта: либо пойти в полицейское управление и заявить о том, что Эстер пропала без вести, либо подождать.
Мне становится не по себе; я понимаю, что звонила напрасно. Конечно, я подожду! Меньше всего мне сейчас хочется объясняться со следователем и чувствовать себя полной дурой в присутствии других. Такого опыта у меня и без того хватает.
Пожалуй, для начала обзвоню больницы и попробую отыскать родителей Эстер. Потом, наверное, перезвонит Бен. Если повезет, Эстер сама вернется домой. Диспетчер говорила – от двух до трех суток? От сорока восьми до семидесяти двух часов… Мысленно представляю себе, как два или три дня жду возвращения Эстер. Выдержу ли?
Я нажимаю отбой и жду, когда же перезвонит Бен. «Прошу тебя, Бен, – думаю я. – Пожалуйста, перезвони». Но Бен не перезванивает. Открываю поисковик, ищу сайты ближайших больниц. Начинаю с ближайшей больницы методистов. Звоню в справочную: не привозили ли к ним Эстер? Я называю ее имя и фамилию, а также приметы – колорированные волосы, разные глаза, добрая улыбка… У Эстер такое лицо, что, если его увидишь один раз, то уже не забудешь. Но ни в больнице методистов, ни в больнице Вейсса, ни в других лечебных учреждениях ее нет. Слушая очередной бесстрастный ответ, я все больше теряю надежду.