Не отпускай меня...
Шрифт:
— Что такое? — хмуро спросил он.
— Не знаю... ногу больно.
И тогда Лёша вдруг подхватил меня на руки и понес. Я сначала затрепыхалась от неловкости и смущения:
— Да не надо... я сама как-нибудь...
Лёша не отвечал и просто нёс. И тогда я уткнулась носом во впадинку между плечом и шеей и тихо млела, вдыхая его запах.
Он занес меня прямо в дом, я только помогла открыть ворота и двери.
Надежда Ивановна уже крепко спала. Я думала, он меня тут же и поставит на пол,
И тут вдруг я сделала то, чего сама от себя не ожидала. То, что, казалось, не сделала бы ни за что в здравом уме и трезвой памяти. Я, наверное, на мгновение просто сошла с ума... Но, когда он меня положил, я не расцепила руки, продолжая обнимать его за шею и не давая ему сразу же выпрямиться и отойти, как он, видимо, собирался.
Лёша коротко дернулся и замер надо мной, глядя горящими в темноте глазами. Я убрала руки, опомнившись. Господи, что я творю! Но он вдруг шумно и порывисто выдохнул и, придавив меня собой, жадно впился в мои губы...
47
Когда я проснулась, Леши рядом уже не было. Впрочем, он всегда вставал рано, раньше всех.
Я еще какое-то время нежилась в постели. Лежала и прислушивалась к своим ощущениям. К своему телу.
Стоило сомкнуть веки, как события вчерашней ночи обрушивались на меня шквалом и буквально выбивали воздух из легких. Лёшины жаркие объятья, жгучие поцелуи, откровенные ласки, сбивчивый шепот...
Я вспоминала, что он вчера делал со мной, и в лицо тотчас ударяла кровь, а низ живота наливался томительной тяжестью.
Я сама не ожидала от себя, от своего тела такой реакции. И до последнего боялась. Даже вчера, когда, обняв за шею, не дала ему сразу уйти. Боялась почти до паники. Думала, будет больно и придется терпеть. А потом про всё забыла, как будто разум просто отключился...
Леша вытворял своими пальцами что-то немыслимое. Так, что я сама тянулась к нему, плавилась и дрожала от удовольствия, такого острого, что под конец меня выгнуло дугой, а с губ сорвался стон. Правда, потом все-таки было больно. Но и эта боль казалась терпимой, а, когда я к ней привыкла, даже отчасти приятной.
Я немного страшилась, вдруг Леша теперь потеряет ко мне интерес. Бывает же такое и часто. Но когда я все-таки осмелилась показаться на свет божий, он встретил меня таким взглядом, что сразу все страхи растаяли. С такой нежностью он на меня прежде еще не смотрел.
— Ты как? Как себя чувствуешь? — поинтересовался он с неподдельным беспокойством. — Э-э… нигде не больно?
Он ласково погладил мою руку. А я взглянула на его пальцы, и тут же стыдливо зарделась, опять вспомнив вчерашнее.
— Все хорошо, — смутившись, пробормотала я. Внизу живота, конечно, слегка саднило, но это ерунда.
Весь день Лёша был со мной так трогательно заботлив, что мне даже неловко стало. Зато Надежда
С той ночи Леша больше не спал на полу и не выходил прогуляться. А я, слушая, как постепенно выравнивается его сбившееся дыхание, засыпала в кольце его рук с мыслью вот оно счастье.
Я и правда никогда в жизни не чувствовала себя настолько счастливой, как в то лето. И Лешу я больше не видела напряженным или злым. Ну разве что совсем чуть-чуть, когда приходил Николай и начинал отвешивать мне комплименты. Однако стоило мне подойти к Леше в такой момент, обнять со спины или прильнуть головой к его плечу, он сразу успокаивался.
Лишь одно было плохо — Леша никак не мог найти работу, и это его удручало.
Леспромхоз, где работало большинство местных, потихоньку загибался. Зарплату сильно задерживали или выдавали дровами и горючкой. Народ возмущался, но в других местах было еще хуже. Аркадий Матвеевич, фельдшер, или знакомые женщины с почты жаловались, что им вообще ничего не платят уже третий месяц.
Посёлок сидел без денег, так что в магазинах стали отпускать продукты под запись. Но и там сильно оскудели запасы. Даже хлеб стали завозить реже и помалу. А мука и вовсе исчезла с прилавков. Приходилось идти к шести утра, занимать очередь и караулить завоз, чтобы урвать хлеба.
Если в начале лета Леша хотя бы перебивался какими-то подработками — у него ведь золотые руки, то к концу августа стало совсем глухо. Хорошо хоть был свой огород, да и Надежде Ивановне выплачивали пенсию, пусть мизерную, но живыми деньгами. И Коле, конечно, спасибо, он то яйца приносил, то молоко, то масло. Так что голодом мы не сидели, но ждать у моря погоды Лёша не хотел.
— Надо ехать в город, — всё чаще говорил он. — Может, там с работой будет получше. С урожаем разделаемся и поеду. Если всё получится, потом и вас с матерью перевезу.
В один из последних дней августа мы ходили с Лешей в лесок. Насобирали с ним грибов и немного брусники. Мне было интересно, я впервые бродила по настоящему лесу. Правда меня мошки искусали.
И когда мы шли уже по поселку мальчишки-подростки, увидев меня, засмеялись:
— Фигасе, ее раздуло. Щас взлетит.
Лёша услышал, дернулся к ним, но я его удержала за руку.
— Не надо. Ты что? Не хватало еще связываться с малолетками.
Он сдержался, только бросил им с наездом:
— Язык прикуси, а то я тебя самого так раздую, ни в одни ворота не влезешь.
— А что, у меня всё так страшно? — спросила я у Леши.
— Да нет, совсем не страшно, ну, припухла немного от укусов. — А потом улыбнулся, нежно так. — Ты мне любая нравишься.
Уже дома я увидела, что меня и впрямь раздуло. Даже очень. Все лицо отекло, глаза заплыли, губы распухли. Просто жуть. Страшилище!
Лёша отправился за таблетками от аллергии, а Надежда Ивановна раскопала в своих закромах какую-то мазь от отеков.