Не оброни яблока

Гацунаев Николай Константинович

Наверное, я и в самом деле выглядел старше своих лет. А может быть, врачи просто сжалились надо мною: я их чуть ли не со слезами на глазах умолял. В общем, взяли меня в армию.

До последнего я об этом никому не говорил. Даже одноклассникам. А накануне отправки отыскал тебя в саду и попросил:

"Кинь в меня яблоко".

Ты рассмеялась, сорвала красное хазараспское, даже руку подняла, чтобы кинуть, и вдруг почувствовала: что-то неладно. Я по глазам увидел. "Зачем?" - спросила. "Просто так. Уезжаю завтра".
– "Как уезжаешь? Куда?" - "На

фронт". Ты побледнела и выронила яблоко. До сих пор вижу, как оно катится: по дорожке, наискосок, к арычку. Задержалось на мгновение и в воду. И медленно так по течению поплыло.

Ты меня больше ни о чем не спросила. Подошла, положила руки на плечи и поцеловала. И глаза у тебя были мокрые от слез... А я...

Он взглянул на нее и растерянно замолчал: Ева плакала.

Где-то неподалеку послышался, приближаясь, слитный топот многих десятков ног. Четкий, размеренный, он напомнил ему что-то мучительно знакомое, и прежде, чем сверкнула догадка, звонкий молодой голос взмыл в голубое небо.

На марше равняются взводы.

Гудит под ногами земля...

Вступил еще один голос, и песня зазвучала мужественнее, громче:

...За нами родные заводы

И алые звезды Кремля!

Секунда, другая, и десятки крепких мужских голосов грянули припев:

Мы не дрогнем в бою

За столицу свою,

Нам родная Москва дорога!

Нерушимой стеной

Обороны стальной

Разгромим, уничтожим врага!

Сомнений не оставалось: шли с песней солдаты. Отряд показался из-за поворота дороги, и, четко чеканя шаг, прошел мимо, в открытые ворота сада.

– Рота-а-а, стой!
– скомандовал командир.
– Сбор через десять минут. На перекур разойдись!

Ева вытерла слезы: прерывисто вздохнула и поднялась со скамейки.

– Мне надо идти.
– Глаза у нее припухли и покраснели. Прощайте.

Он бережно провел ладонью по ее волосам, и было в этой ласке что-то отеческое. Ева уткнулась лицом ему в грудь, и плечи ее задрожали от беззвучных рыданий.

– Ну что ты...
– Он прикоснулся губами к ее лбу.
– Не надо плакать.

– Мне страшно.

– Чего ты испугалась?

– Не знаю.
– Голос Евы дрожал и прерывался.
– Лучше бы вы не приходили.

Она выпрямилась и вытерла слезы, по-мальчишески, кулаками.

– До вас все было просто и ясно. А теперь... Ну как мне теперь быть с Адамом?

"Адам, - повторил он про себя.
– При чем здесь Адам?" И вдруг почувствовал, как холодеет в груди. "Паспорт выдан в 1977 году, - прозвучал в сознании ее голос.
– А сейчас сентябрь сорок третьего..."

– Так...
– Он достал из кармана носовой платок и промокнул им мгновенно повлажневший лоб. Сознание работало лихорадочными толчками. "Сентябрь сорок третьего... Разговор с Адамом, мой отъезд в армию - все это еще только будет... Бог ты мой, да ведь это сегодня, быть может, через несколько минут она кинет в него яблоко... Теперь, после всего, что узнала?"

Он

вдруг обнаружил, что размазывает по лицу пот мокрым, хоть выжимай, платком. Скомкал и сунул его в карман.

Ева стояла, глядя на него широко раскрытыми глазами. За ее спиной в саду затрубил пионерский горн, но ни он, ни она его не услышали.

– Ева, - сказал он умоляюще.
– Я тут наговорил всякого... Ты не обращай внимания. Ева... Постарайся забыть...

– Забыть?
– Она медленно покачала головой.
– Но ведь это правда.

– И да, и нет, - он попытался увильнуть от прямого ответа, но Ева была неумолима.

– Так не бывает.

Жаркая волна жалости всколыхнулась в его груди.

– Понимаешь, для меня это правда. А для тебя - вовсе не обязательно.

– Так не бывает, - повторила она.
– Правда для всех одна.

"Ты права, - подумал он, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. Но не могу же я сказать тебе всю правду. Неужели ты не понимаешь? Я и так сказал столько лишнего! Мое счастье, что ты ни о чем больше не спрашиваешь..."

– Скажите, - она смотрела на него в упор, и расширенные зрачки ее глаз проникали в самую душу.
– Я окончу курсы?

Он поколебался, но кивнул.

– И попаду на фронт?

Он кивнул снова.

– И я буду воевать?

– Да!
– крикнул он.
– И ради бога ни о чем больше не спрашивай!

Непостижимым женским инстинктом она поняла его состояние и опустила глаза.

– Хорошо...

Она помолчала, а когда заговорила вновь, голос у нее был совсем другой, спокойный и немного печальный.

– Я знаю, сейчас вы уйдете и больше никогда не вернетесь.

Горн вовсю гремел над садом, но они его по-прежнему не слышали.

– Можно, я еще раз взгляну на ваш паспорт?
– попросила она, делая ударение на слове "ваш".

Он молча достал из кармана бумажник, раскрыл и вытащил из бокового отделения ярко-красную книжицу.

И когда он протягивал ей паспорт, случилось то, чего он больше всего боялся.

Фотография лежала в одном отделении с паспортом. Видимо, он вынул их вместе, и, когда разжал пальцы, фотография скользнула на землю.

Черно-белая любительская фотография с изображением обелиска, даже не самого обелиска, а мемориальной плиты с коротким столбцом выбитых на ней фамилий. И первой в этом столбце значилось Аллабергенова Ева - медсестра.

Он сам сделал зтот снимок год назад недалеко от Варшавы.

Ева долго смотрела на фотографию, потом вложила в паспорт и протянула владельцу.

– Пойдемте, я вас провожу.

Лицо ее было непроницаемо-бесстрастным, голос тоже.

Они шли, мягко ступая по белесой, нагретой солнцем пыльной дороге, и вслед им неслись резкие, отрывистые звуки горна, и он знал, кто это трубит, потому что до самого последнего дня лучшим горнистом детдома был он сам, Мишка Вербьяный.

По необъяснимому совпадению о том же самом подумала и Ева.