Не оброни яблока
Шрифт:
Еще не повернув головы, но уже зная, что сейчас увидит, он осторожно скосил глаза и почувствовал, как учащенно забилось сердце: правее кладбища раскинулось голубое приволье озерного плеса. Черкез снова был на своем старом привычном месте.
Он переступил с ноги на ногу, вспугнул какую-то пичугу, в трескучем шорохе крыльев шарахнувшуюся из зарослей, и только теперь вдруг услышал то, на что до сих пор не обращал внимания: возню, шорохи и писк мелкой живности в густой траве, звон цикад, характерное "такаллик" белоснежных озерных птиц, которых так и
Он растерянно похлопал себя по карманам, достал зачем-то бумажник, вынул из него паспорт, прочел: "Вербьяный Михаил Иванович, год рождения 1928, место рождения город Львов, украинец, паспорт выдан отделом внутренних дел Ивано-Франковского горисполкома 19 августа 1977 года".
Паспорт был реальностью, как и авиационный билет на рейс Львов - Ташкент, водительское удостоверение, костюм, как он сам, наконец, но - хотя здравый смысл и отказывался принимать это, - точно такой же реальной была непостижимым образом принявшая его в себя действительность, которая не имела права на существование хотя бы уже потому, что давным-давно стала достоянием истории.
Он убрал бумажник в карман, закурил сигарету и вдруг успокоился. В конце концов что-то такое должно было произойти. Ведь и ехал-то он сюда, собственно говоря, чтобы встретиться с детством. Вот встреча и состоялась. Так чему же теперь удивляться? А уж коли так, то там, за кладбищем, должна быть проселочная дорога. И если пойти по ней влево, то она приведет к воротам пионерлагеря.
Проселок был на месте. И ворота были все те же - из металлических прутьев, выкрашенных в зеленый цвет. И надпись над воротами была та же: "Пионерлагерь детдома". И деревянная скамейка у стены, как тридцать шесть лет назад: два врытых в землю столбика и широкая доска поперек. Он сел на скамейку, прислонился к горячей от солнца глинобитной стене и закрыл глаза. А когда открыл их вновь, рядом стояла Ева...
Именно такой она и представлялась ему когда-то: невысокая, статная, в просторном полотняном платье с незатейливой вышивкой по подолу и вороту, прихваченном выше талии черной бархатной курточкой, и коричневых ручной работы лакированных остроносых туфельках. Плавный изгиб шеи, овальное, чуть скуластое лицо, пухлые темно-вишневого цвета губы, щеки, словно припорошенные золотистой пыльцой, прямой, с трепетными крылышками ноздрей нос и под удивленно вскинутыми бровями большие карие с золотинкой глаза. Черные как смоль волосы заплетены в десятки тоненьких длинных косичек.
– Ева, - почему-то шепотом произнес он.
– Здравствуй, Ева.
– Здравствуйте, - она говорила на певучем хорезмском диалекте, и он поймал себя на том, что с удивительной легкостью вспоминает давно забытые слова этого древнего языка.
– Не узнаешь?
Она пристально взглянула ему в лицо и покачала головой.
– Нет. Вы, наверное, приезжий?
– Да... Нет...
– Он окончательно запутался и встал со скамейки.
– Посмотри на меня внимательно, Ева. Не может быть, чтобы ты меня
Она пожала плечами.
– Я вас впервые вижу.
Это было, как в мучительном сне, когда, глядя на себя со стороны, вдруг обнаруживаешь, что ты - это вовсе не ты, а ктото чужой, и в то же время сознаешь, что это совсем не так, что это именно ты и никто другой, и, холодея от ужаса, спрашиваешь себя, как это могло случиться и что теперь делать?
– Ладно, - согласился он.
– Пусть будет по-твоему. Расскажи про ребят. Ну хотя бы про Петьку Перепаду, Халила Сиддыкова или Инку Войнович...
– Вы их знаете?
– Теперь глаза у Евы были удивленные и даже испуганные, но он уже не мог остановиться и продолжал сыпать фамилиями.
– Фаика Саттарова, Наташу Гофман, Илью Зарембу...
– Стойте!
– взмолилась Ева.
– Откуда вы их знаете?
– Откуда... Неужели ты так ничего и не поняла? Ведь это же я - Миша Вербьяный!
– Миша?
– Ну да же, да!
– Дрожащими руками он выхватил паспорт из кармана и протянул девушке.
– Убедись сама!
Она осторожно взяла в руки красную книжечку с золотистым гербом на обложке. Раскрыла. Долго рассматривала, напряженно думая о чем-то. Еще раз пристально посмотрела ему в глаза, возвращая паспорт.
– Ну что?
– спросил он.
– Теперь ты веришь?
Она отрицательно покачала головой.
– Там написано, что паспорт выдан в 1977 году. А сейчас сентябрь сорок третьего. И потом сам паспорт... У нас таких нет. Кто вы? Как сюда попали?
"Если бы я знал, как", - устало подумал он, но вслух сказал другое:
– Давай сядем, Ева. Попробую объяснить, что смогу. Только не перебивай, хорошо?
Она кивнула, не спуская с него настороженных глаз, и присела на скамью. Он опустился рядом, достал сигарету, соображая, как и с чего начать.
– Мы приехали сюда в сорок первом из львовского детдома. Перепада; Заремба, Инна Войнович, Наташа Гофман и я. Была война. Состав, в котором мы ехали, фашисты разбомбили. Только мы пятеро и уцелели из нашей группы.
В России уже зима стояла, а здесь было тепло, даже листья с деревьев еще не облетели. Наташа простудилась в дороге. Здесь ее долго лечили. Да так и не вылечили. Она потом от туберкулеза умерла.
– Умерла?
– ахнула Ева.
– Не может быть! Когда?
– В сорок седьмом году в Станиславе.
Он помолчал, закуривая сигарету.
– Помню, как нас на Нурлабае встречали. Оркестр, митинг, цветы. Хотели по семьям нас раздать, но мы не согласились.
Мы уже тогда привыкли друг к другу, не представляли, как будем жить порознь. Так вот и оказались в здешнем детдоме. А ты у нас старшей пионервожатой была.
– Была?
– переспросила Ева. Он проглотил подкативший к горлу колючий комок, кивнул и затянулся сигаретой.
– Трудное было время. Не хватало еды, одежды. Помню, нам зимой буденовки выдали. Со звездочками. Мы с ними потом и летом не расставались.