Не может быть

Познер Виктория

– Никто. Да и зачем? Но вы не беспокойтесь. Здание клуба старое, но крепенькое, стёкла на окнах целые, правда, может быть, краска со стен кое-где немного облупилась, но это дело поправимое. Если что, то можно у меня и подольше задержаться.

– Спасибо. А клуб от вашего дома далеко?

– Рукой подать, из окна виден. Посёлок за полчаса пешком можно пройти. Здесь отовсюду рукой подать.

– Я думал, он большой. Вы сказали, что река разделяет посёлок на две половины. Что же здесь делить на части?

– Река проходит почти по

краю границы посёлка и отделяет от жилых домов посёлка графскую усадьбу и дом дальней родственницы моей жены.

– В усадьбе музей?

– Ничего там сейчас нет. Пустует усадьба.

– Заброшенная, значит.

– Я бы так не сказал. Сторож и садовник за порядком следят. В доме что главное: чтобы крыша не текла, окна, стены, пол были целы. Усадьба в порядке. Мебели, картин старинных там, конечно, нет, но лепнина на потолке, мраморные камины, паркет, – старик, обернувшись, посмотрел на собеседника, – опять же таки старинные медные шпингалеты на оконных рамах и большое зеркало с вензелями сохранились.

– Хотелось бы как-нибудь заглянуть в усадьбу. Это возможно?

– А чего же не возможно? Возможно. Сторож и садовник – местные жители, мои приятели. Я к ним частенько захаживаю чайку похлебать, в картишки перекинуться.

– Тяжело, наверно, усадьбу охранять?

– Чего там тяжёлого? Дом барский небольшой. Парк, правда, внушительных размеров, но весь решёткой кованой обнесён. Они ночью собак спустят – и вся тебе охрана. Собаки у них хорошие, умные, дело своё разумеют. Да и у меня Полкан не хуже будет, помельче, правда, но если схватит нарушителя за зад, поди его отцепи. Характер у моего Полкана решительный! – с гордостью отметил старик. – Охрана усадьбе, конечно, нужна. Но я вам замечу: за последние лет двадцать, а то и поболее, никаких таких страшных случаев, ограблений или, не приведи господь, ещё чего пострашнее у нас не было. Чего говорить, тихо живём.

– Это хорошо!

– Нет, конечно, случается, так, по мелочи… – прищурив глаза, внёс поправку старик. – А где не случается?

– Вы о чём? – напрягся Антон Павлович.

– Если что случится по пьяни… К примеру, небольшой дебош, так это не в счёт, – поспешил успокоить Азимова старик и добавил: – Пара обидных слов и синяков… Делов-то! На следующий же день все об этом забывают… Вон в той стороне усадьба, – он указал рукой вправо, пытаясь перевести разговор с дебошей на более приятную тему.

– За деревьями ничего не видно.

– Да, – согласился Дудоренко, – не видно, но она там. Парк в усадьбе прекрасный, цветы, птички поют, собаки резвятся.

– И много у них собак?

– Три. Одна в доме службу по ночам несёт, две на улице. Кот у Савелия, у охранника, хороший. Охотник, каких свет не видывал! Мыша за версту чует. Кот на зависть, другого такого в посёлке нет. Настоящий мужик, сам чёрный, усищи белёсые, глазюки зелёные, в темноте как фары светятся, шерсть у него короткая с проседью и ухо надорвано. Коренастый котище, здоровый

мордоворот! Мне бы такого котофея!

– У вас кота нет?

– Кошка у меня. Кошка Нюся. Хорошая кошка. Но с котофеем кто сравнится?

– Как собаки с котом уживаются?

– Воспитание, вот и уживаются. Кот старый, он этих собак знал ещё щенками. Теперь вместе в парке воробьёв гоняют, – хотел было продолжить старик, но его рассказ прервал дикий рёв, похожий на клокотание, лошадь, до того спавшая на ходу, внезапно встала на дыбы, заржала и понеслась как беговая, желая во что бы то ни стало прийти к финишу первой.

Рёв повторился. Многократно усилившись, всполошил птиц, и они в страхе поднялись в небо все разом.

– Стой, Агафья! – натягивая поводья, скомандовал хозяин. – Стой, бесовская душа!

Но лошадь неслась, как выпущенное в сторону посёлка ядро, не разбирая дороги, не чувствуя ухабов под ногами, обременённая телегой и двумя седоками, её тяговая сила многократно увеличилась. Глаза выпучились, ноздри в бодром ритме раздувались и захлопывались в такт сиплому похрапыванию кобылы, её грива затрепыхалась, как флаг на ветру, пена изо рта обволокла губы. Всё говорило о том, что Агафья под сильным впечатлением и приказам следовать не в состоянии.

Глаза у седоков были не лучше Агашкиных, гляди, вот-вот выпрыгнут. Старик вцепился в вожжи и слился с ними в одно целое, натянутое как струна, а молодой человек, сгруппировавшись, упираясь руками в борта телеги, пытался что-то выкрикнуть, но получалось нечто неразборчивое, похожее на громкое пение человека с сильным заиканием. В издаваемых криках Антона Павловича чувствовалось сильное волнение.

– А… а… а… и… ё… – кричал он с выражением дребезжащим голосом.

Речь Лаврентия Фёдоровича, вторившая звукам попутчика, была в расшифровке куда более проще:

– Стой! – истошно вопил он, при этом пересыпая обращение к Агашке словами нецензурной брани. – Сто-о-ой! – протяжно и громко, вкладывая в это выражение всю свою душу, повторял он.

Скачки, казавшиеся участникам вечностью, на самом деле длились недолго, старость кобылы дала о себе знать, бег замедлился, и Агашка остановилась. Сердце её билось в ещё не до конца рассеявшемся испуге. Воцарилась полная тишина.

Наконец-то старик встал с телеги, ноги и руки его тряслись то ли от испуга, то ли от напряжения, то ли от того и другого разом.

– С прибытием вас, Антон Павлович, – обратился он к новому знакомому. – Закурим?

– Закурим, – не сразу ответил неподвижный директор клуба культуры. Молодой человек лежал на телеге, как скатерть на столе, и остекленело смотрел в небо.

Старик раскурил две сигареты, подошёл к культработнику и дрожащей рукой вставил сигарету ему в рот.

– Ты, Антон Павлович, молодец, сильный мужик. Другой бы на твоём месте со страху помер, а ты молоток! – помогая молодому человеку приподняться, подбадривал его Дудоренко.