Не дрогнет рука
Шрифт:
Маленькие желтые глазенки Бабкина были окаймлены рубчатыми, почти лишенными ресниц красными веками. Они превращались в узкие щелки, когда он смеялся. А смеялся он отвратительно, широко открывая рот, обнажая при этом не только остатки гнилых, почерневших зубов, но и бледные, дряблые десны. Красноватые прозрачные уши Бабкина обладали способностью двигаться, отчего казалось, что он к чему-то постоянно прислушивается.
Однако, каким бы безобразным и отвратительным ни казался мне Бабкин, это еще ни в какой мере не подтверждало, что именно он, а не кто другой убил Глотова. Правда, преступники, особенно
Долго разглядывать Бабкина я не стал. Здесь меня знали. Недаром, едва я вошел, как из угла уже донеслось едва слышное: «Мелодия!», а из другого — «Тихарь». Это означало, что пришел милиционер в гражданской одежде и нужно держать ухо востро.
Не подавая вида, что слышал эти слова, я съел пару бутербродов, запив их стаканом чая, и ушел.
Пока что у меня начала складываться следующая версия. Бабкин, пытаясь снова собрать грабительскую шайку, вспомнил старого своего знакомого по лагерям Семина и поехал к нему в Озерное, чтобы уговорить принять в ней участие. Возможно, что Короля он упомянул в разговоре с Семиным больше для острастки, желая припугнуть его этим именем. Ведь если бы в Борске действительно проживал такой крупный бандит, то мы с Нефедовым, наверное, знали бы о нем. Когда же Семин отказался вступать в какие-либо дела с Королем и Бабкиным, то последний в отместку подсунул ему вещи Глотова, которого убил из мести или по другим неизвестным еще мотивам.
Правильность этой версии мне предстояло подтвердить фактами.
Глава одиннадцатая
НЕРАДОСТНАЯ ВСТРЕЧА
Изучение судебного дела Бабкина, наблюдение за ним самим в закусочной и опрос хозяина его квартиры, который я успел сделать, пока чета Бабкиных была в отсутствии, заняли у меня почти весь день. Нужно было подумать и о себе. Ведь мы — работники милиции — не бесплотные духи, нам тоже нужно есть, пить и спать.
Полагаясь на приглашение стариков Чекановых, в случае какой-либо неустойки в Каменске, возвращаться к ним, я захватил из кабинета Нефедова свой чемодан и отправился давно знакомым, сотни раз исхоженным путем на свою старую квартиру. На душе у меня было неспокойно. Мне предстояло вновь встретиться с Галей, и перспектива этой встречи меня очень смущала. Совершенно иными глазами смотрел я теперь на наши отношения. Сам испытав едкую горечь незаслуженной обиды и все еще мучаясь от невыносимого оскорбления, нанесенного моим самым искренним чувствам, я видел в Гале товарища по несчастью, страдающего тем же тяжким недугом, как и я сам. В то же время мне было совестно перед нею за то горе, которое я ей невольно причинял. Если бы на квартире Чекановых не оставались мои вещи и я не опасался обидеть стариков, не заглянув к ним, я бы не стал больше тревожить Галю своим появлением.
Сеял мелкий осенний дождик. Крупные прозрачные капли висели на телеграфных проводах и голых ветвях молодых топольков. Ноги разъезжались по липкой глинистой грязи, покрывавшей деревянные тротуары. Черная, точно обгоревшая, стояла корявая черемуха в палисаднике Чекановых, грустя по своему утерянному пышному наряду.
Фунтик, лохматый белый
— Вернулись? Совсем? — не то с радостью, не то с испугом воскликнула она, не замечая, что вода из косо поставленного на сруб ведра льется ей на ноги. Оставив чемодан, я подбежал к Гале и хотел взять ведро, как бывало раньше, когда я помогал ей носить домой воду, но она не отпустила дужки ведра из своих пальцев. И опять лоб ее нахмурился и в глазах, в упор смотревших на меня, нельзя было прочесть ничего, кроме недоброжелательства.
— Напрасно вы вернулись, — сухо сказала Галя. — Комнату вашу нам бы самим нужно было. Тесно у нас.
— Ну, что же делать, — ответил я покорно. — Я и сам думал, что мне нужно от вас перейти. Вы мне разрешите только свой чемодан пока у вас оставить, оттянул он мне руку, проклятый. Сегодня я смогу у Нефедова переночевать, а завтра что-нибудь подыщу.
— Ба-атюшки мои! — вдруг раздался с крыльца звонкий голос Марфы Никитичны. — Сокол-то наш ясный прилетел! — Она, как всегда стремительно, несмотря на свою тучность, подлетела ко мне с распростертыми объятиями, но взглянув на хмурое лицо Гали, и сама потускнела и вместо объятий ограничилась тем, что со вздохом слегка потрясла меня за плечи.
Несмотря ни на что, я искренне обрадовался, увидев Марфу Никитичну. Симпатичнейшая это была женщина, хотя и шумливая, но очень прямая и искренняя. Характер ее отличался чрезвычайной независимостью. Я помню, когда мы с ней уговаривались о плате за квартиру, она запросила с меня очень умеренную сумму, а когда я сказал, что могу платить и больше, решительно отвергла такое предложение, заявив:
— Знаете, Дмитрий Петрович, пусть уж лучше будет по-моему, а то если я с вас дорого возьму, как бы не пришлось мне потом смотреть на вас как на благодетеля какого. Вдруг захочется, чего доброго, дорогу вам уступить или встать, когда вы войдете. Нет, уж лучше не надо. Так-то спокойней будет.
Все эти годы, пока я жил у них на квартире, Марфа Никитична относилась ко мне по-матерински, заботясь обо мне не меньше, чем о членах своей семьи, и отчитывая меня под злую руку также наравне с ними.
Теперь, разглядывая меня, точно мы не виделись несколько лет, Марфа Никитична говорила:
— Ну вот, я же знала, что ты вернешься. Не могло того быть, чтобы ты не вернулся. Не зря у меня и на картах так получалось.
— Да вы, известно, всегда до тех пор гадаете, пока у вас не получится так, как вам нужно, — невесело пошутил я.
— Ну, ты тоже наскажешь, — махнула она рукой. — Вечно меня на смех поднять готов. — И вдруг захлопотала: — Да ты чего же, батюшка, посреди двора стоишь! Чемодан свой в грязь бросил! В хату иди. Поди, проголодался?
— Да ведь вы, кажется, я слышал… — начал было я, но осекся, увидев, что Галя за спиной матери ожесточенно трясет головой, показывая, чтобы я не продолжал. — Может быть, вы уже сдали кому-нибудь мою комнату, — неуклюже поправился я.