Не дрогнет рука
Шрифт:
Мне казалось, что Семин не лжет. Пока он говорил, я смотрел на его руки, черные, мозолистые, похожие на клешни.
— Кем был в лагерях? — спросил я его.
— Да кем, известно, мужиком, работягой. Вкалывал на совесть. Норму выполнял. Надеялся, что срок сократят…
— А кто, по-твоему, мог тебе подкинуть вещи Глотова? Кто такую пакость тебе подстроил?
Семин тут и вовсе отвел глаза в сторону:
— Почем же я знаю, — загнусил он. — Мало ли сволочей на свете?
— Тогда скажи-ка, виделся ли ты недавно с кем-нибудь из тех, с которыми отбывал наказание в тюрьме или в лагерях, и кто из них знает, где ты живешь?
Семин
— Вот что, — заявил я ему, — вполне возможно, что Глотова и действительно убил не ты, а кто-то другой, но если ты будешь его покрывать, то этим сам поставишь себя в очень тяжелое положение на суде.
— Да вот те крест, ни при чем я тут! — закричал Семин, стуча себя кулаком по узкой, впалой груди.
— Тогда говори чистую правду, кто мог тебя впутать в это дело? Может, враги у тебя были?
Семин опять сник, опустив с безнадежным, подавленным видом свою коротко остриженную, начинающую седеть голову.
— Ну, если не хочешь говорить, твое дело, тогда нам с тобой нечего и время терять, — с этими словами я потянулся к звонку, чтобы вызвать конвой.
Семин вдруг встрепенулся, заволновался, запыхтел. Осмотревшись боязливо по сторонам, он махнул рукой и проговорил сдавленным голосом:
— А, все равно пропадать!.. Скажу уж. Только вы не записывайте. Как бы не дошло… У него ведь везде дружки.
— У кого это, о ком ты?
— Да был у нас в лагерях один, Королем его звали. «Вор в законе» и все такое. Ребята поговаривали, что за ним сроку было больше, чем на сто лет. Но только с нами он сидел по пустяковому делу и не под настоящей своей фамилией — Ивановым звался, и числилось, что это первая его судимость.
Нас всех он в кулаке держал, и мы боялись его страшно. Пикнуть, бывало, не смели. Чуть кто голос супротив его подымет, то быть тому проигранным…
Полагая, что я не знаю, что значило раньше в лагерях «проиграть» человека, Семин пояснил:
— Сядут они в карты играть впятером или вшестером, самые что ни на есть отчаянные, «воры в законе», как у нас называются, оценят чью-нибудь голову рублей в пятьсот или в тысячу и играют на него, будто это лошадь или вещь какая, а он и не чует, что его жизни конец приходит. Потом, кто проиграет, тот должен «пришить» того бедолагу, которого, значит, проиграли, иначе его самого обязательно прикончат. Иному такому человека убить — что раз плюнуть, если у него и так сроков до конца жизни хватит. Ну, присудят ему еще двадцать пять лет — будет у него семьдесят или вся сотня. Тогда ведь к расстрелу не приговаривали, ну и не боялись такие люди хоть кого подколоть.
Для другого, хоть для того же Короля, про которого я говорю, человека прикончить одно только удовольствие было. Ведь он всю свою семью и то порешил.
— Как же это так случилось?
— А очень просто. Уж очень ему хотелось, чтобы его все уважали, боялись и считали настоящим «вором в законе». Вот он как-то всех своих — отца, значит, старую бабку, которая его вырастила, и двух сестренок малолетних — проиграл поодиночке. И как только из тюрьмы вышел, пожил у них денька два, а потом зарезал их всех ночью. С тех пор, куда только он ни попадает, — в тюрьму ли, в лагерь, — все его трепещут, потому что для такого козыря лишить человека жизни ничего не стоит. И к тому же был он мастер своего дела, такой техник, что старые воры, глядя на него, диву давались. Замок открыть без ключа, кошелек вытащить, в
Я не перебивал Семина и не записывал его слое, чтобы не спугнуть порыва откровенности, который овладел им.
— А когда амнистировали нас, — сказал Семин, — то Король, как только мы в Иркутск приехали, велел мне никуда не уезжать и прийти к нему утром. Я обещать-то обещал, даже землю ел, а как расстались мы с ним, так сразу — ноги в руки да пешедралом по шпалам до первой станции без отдыха и упорол. Потом сел на поезд и — сюда, к жене. Думаю: «На черта я себя мучить буду? Много ли жить-то осталось при моем здоровье? Как-нибудь пробьюсь помаленьку». А тут вон что вышло…
Семин умолк, и мне стоило немалых усилий вновь расшевелить его. Видимо, воспоминания о Короле, боязнь, что тот может узнать об этом признании, снова парализовали его волю.
Мне не особенно верилось, что фамилия, под которой Король отбывал наказание в лагере, была действительно — Иванов. К тому же очень сбивчиво обрисовал Семин его наружность. То, по его словам, это был невысокий, полный пожилой человек, рыжий, с голубыми глазами, то вдруг он начинал упорно утверждать, что Король был значительно выше меня ростом. Значит, особенно верить ему не приходилось. Однако я решил, не откладывая в долгий ящик, сегодня же навести кое-какие справки о Короле.
Особенно ценным из всех показаний Семина было, на мой взгляд, следующее: он заявил, что днем, накануне убийства, когда он колол дрова у себя во дворе, его окликнул через забор, со стороны соседнего пустыря, один из его бывших знакомых по имени Федор Бабкин, отбывавший вместе с ним наказание в лагере, но живший после этого не в Озерном, а где-то в другом месте.
Бабкин будто бы спросил Семина, чей это барак, давно ли он тут живет и почему сбежал от Короля? Семин ему ответил, что барак этот его собственный, достался ему после смерти брата, а с Королем он не хочет больше знаться. На этом якобы и кончился разговор. Однако Семину казалось, что Бабкин приходил неспроста. В лагере он был всегда одним из подручных всесильного Короля, и вполне возможно, что явился по его поручению.
Пока посещение этого Бабкина было единственной зацепкой, за которую я мог ухватиться, чтобы приоткрыть завесу, скрывающую от меня истинную подоплеку убийства Глотова. Внутренним чутьем, редко обманывавшим меня, я чувствовал, что Семин не убийца. Немало мне пришлось перевидать преступников, и я заметил, что обычные карманники или домушники, к которым относился Семин, редко идут на «мокрые дела», то есть дела, связанные с убийством.
Все средства связи — телефон, телеграф, почту и даже радио (применив шифр) я использовал, чтобы скорее получить сведения об убитом Глотове, а главное о Бабкине и Короле, которых мне следовало потревожить в связи с убийством старика.