Найденная

Заяицкий Сергей Сергеевич

Митя молча поглядел на секретаря. Сердце у него ходило ходуном.

— Что же, — сказал секретарь, — можешь, конечно, ехать... В конце концов, в Советском Союзе ты, пожалуй, скорее работу себе найдешь... И о здоровье твоей сестры мы телеграфный запрос послали... Ответа ждем с минуты на минуту. Деньги мы тебе на поездку дадим, заимообразно, ну а там....

В этот самый миг телеграфист принес целую пачку телеграмм. Каких-каких штемпелей тут не было! И Лондон, и Нью-Йорк, и Москва, и... Алексеевск.

Секретарь, слегка нахмурившись, взялся за телеграмму. Все бывшие в комнате затаили

дыхание. Слышно было, как звенела муха, забившись в уголке окна.

Лицо Демьянова вдруг прояснилось.

— «Носова поправляется», — прочел он торжественно.

Митя вздрогнул, огляделся по сторонам и вдруг, не выдержав наплыва чувств, бросился обнимать художника.

Бедный Арман! Он ничего не понял из того, что говорилось, но теперь он отчетливо уяснил себе одно: Митя едет в Россию. И слезы навернулись у него на глазах. Жить одному в жалкой мансарде — грустная перспектива.

Через час оба выходили из полпредства.

Как ни радовался Митя, как он ни ликовал, а мысль расстаться с художником была и для него очень тягостна.

В дверях полпредства они столкнулись с Конусовым.

— А я-то вас ищу, — воскликнул тот, — ходил к вам, стучался — никого... У меня к вам есть серьезное дело, гражданин Арман.

Они вернулись в зал полпредства.

Художник, удивленный, смотрел на Николая Петровича. К нему, дело! Уже давно никому не было до него дела.

— Видите ли, — продолжал Конусов, — мне отпущены советским правительством деньги на покупку наиболее выдающихся произведений современной французской живописи. Я бы хотел спросить, не продадите ли вы мне те ваши две картины.

Художник молчал. Он видимо плохо соображал, в чем дело.

— Как продать?

— Ну, так, как обыкновенно продают.

— И вы заплатите мне за них деньги?

— Ну да же. Вот чудак! Сколько вы за них хотите?

Арман все молчал и бессмысленно хлопал глазами.

— Не знаю, — пробормотал он, наконец, — ничего не понимаю.

— Ну, хотите за одну пять тысяч, а за другую — три?

— Чего?

— Франков, конечно.

— Франков?!.

— За обе восемь тысяч, больше к сожалению...

Но Арман уже не слушал. Он вылетел на улицу, схватил за шиворот какого-то незнакомого толстого господина в цилиндре и, тряся его, орал во все горло:

— Слышишь, буржуа, за восемь тысяч франков купили большевики картины кисти Пьера Армана, те самые, которые ты забраковал по тупости и невежеству... Вот тебе!

И он поднес к носу удивленного и перепуганного прохожего неимоверной величины кулак.

ЭПИЛОГ

Маруся медленно поправлялась. Постепенно силы начали к ней возвращаться. Однажды доктор и Носов с таинственным видом вошли в палату, где лежала (вернее, сидела) Маруся. Палата была на трех человек, но в это время Маруся находилась в ней одна. Шла уборка хлеба, и хворать должно-быть было некогда.

— Вот что, — сказал Носов, ласково посмотрев на Марусю, — угадай, от кого тебе поклон?

Маруся вдруг так вся и затрепетала.

— От Мити! — вскрикнула она, схватив мужа за руку.

Дверь в это время отворилась, и... Но уж тут трудно рассказать, что было.

Маруся,

когда вспоминала эту встречу, часто говаривала, что она и не помнит, о чем тогда думала и что чувствовала. Знала только, что была совсем, совсем счастлива.

Обо всем хотели друг друга спросить, обо всем поговорить, а на самом деле все молчали и только улыбались.

Наконец, доктор сказал:

— Довольно на первый раз.

* * *

Через неделю Маруся отправилась домой. За ней приехал на извозчике Дмитрий Иванович.

Всякий, кто благополучно перенес тяжелую болезнь, особенно остро воспринимает радость жизни. Маруся ехала и наслаждалась и воздухом, и голубым небом, и зелеными акациями. Все ее радовало. А больше всего радовала мысль, что дома ждет ее Митя.

Знакомые (а знакомыми были все встречные) весело кивали ей головою. Митя уже бежал им навстречу. Оля, еще слабенькая, издали, стоя у калитки, махала платочком. Еще у калитки стояли бабушка, Даша и какой-то высокий худой человек.

— А это кто же? — спросила Маруся.

— А это, — отвечал Носов, смеясь, — наш новый приятель. Зовут его Арман. Мы тебе про него не говорили нарочно, хотели тебе сюрприз сделать. Чудак. А славный. Никак только с ним не сговоришься. Даша, впрочем, немножко по-французски балакает.

В саду был приготовлен обед. Все говорили одновременно, все смеялись, всем было весело.

Художник Арман, освоившись, пришел в экстаз и произнес пламенную речь, которую никто, кроме Мити, не понял. Но Митя восторженно чокнулся с ним.

Даша умирала со смеху, глядя, как размахивает руками художник.

Разумеется, Марусе уже рассказали во всех подробностях историю с кинематографом.

Между прочим перед самым отъездом Мити и Армана из Парижа, они прочитали в газетах о том, что директор «Геракла» Жюль Фар бежал неизвестно куда, очевидно, спасаясь от долгов. Огромный кино прогорел внезапно и бесповоротно. Его рекламы уже не производили прежнего действия.

Художник решил ехать в Россию, получив от Конусова деньги за картины. А Конусов советовал ему устроить в Москве выставку своих картин. Там, по его словам, могли вполне оценить оригинальный талант Армана, казавшийся западным академикам слишком дерзким. Художник радовался, как дитя. Его все поражало в России и удивляло на каждом шагу.

После Парижа с его тысячами улиц, запруженных автомобилями, скромный Алексеевск, окруженный зеленой стеною, производил странное впечатление. У художника глаза разбегались. Он не успевал делать наброски.

А Митя стал в Алексеевске сразу знаменитостью. Весь город приходил посмотреть на «брата Маруси», отыскавшегося при столь необыкновенных обстоятельствах. Симочка предложил ему даже место в исполкоме по разбору корреспонденции.

Выставка Пьера Армана имела в Москве огромный успех. Он сразу стал известным художником, и рецензии о нем появились в переводе во всех парижских газетах. Французы теперь гордились своим соотечественником.