Найденная

Заяицкий Сергей Сергеевич

— Ну, пойдем!

Войдя в комнату, Митя раскрыл брошюру и вскрикнул от удивления, увидав фотографию Маруси.

— Это толстое животное было вчера в «Геракле» и купило там эту подлость. И знаешь, у кого он ее купил? У тебя.

— Как у меня?..

— Да у тебя... У брата твоей сестры... У твоей сестры оказался другой брат.

— Как другой брат?..

— Да, да... радуйся... поздравляю тебя с миленьким братцем. О, жулики, кровопийцы, подлецы... Они спекулируют твоим горем, они наживаются на твоем

несчастьи. О... о... Сегодня я проткнул только изображение этого Губо, а когда-нибудь я проткну его самого...

И художник вдохновенно ткнул пальцем в пространство.

— Кхы, — сказал он при этом, словно в самом деле что-то проткнул.

Митя между тем с удивлением читал свою нелепо выдуманную биографию.

— Это я-то фашист! — воскликнул он, наконец, в полном недоумении. — Ну и ну!

— И мы еще ждем, — вопил художник, — мы еще не подложили динамит под этот очаг оскорблений и клеветы. Мы еще не отбили себе ладоней о щеки этого Фара. Но мы все это сделаем... Да... сделаем... Пролетарии всех стран...

— Но кто же тот мальчик?

— А это мы сейчас узнаем. Идем в «Геракл».

И он не сошел, а скатился с крутой высокой лестницы, пахнущей кошками. Следом за ним скатился и Митя.

А господин Губо долго не мог опомниться. Когда, наконец, он пришел в себя, и его жена вместе с испуганными детишками решились появиться в комнате, произошла сцена оханий и причитаний над испорченным портретом.

— Папа, — сказал вдруг старший из мальчиков, — а разве нельзя тебе зашить нос?

— Карапуз прав, — заметил Губо, — лучше даже не зашить, а заклеить сзади тряпочкой. Тащи-ка гуммиарабик.

Когда портрет был залечен, Губо повесил его на стену, долго рассматривал с удовольствием и, наконец, сказал:

— Ну, и сумасшедшие эти художники. Будь я правительством, я бы устроил для них особый дом и выпускал бы их только по воскресеньям, да и то под надзором жандармов... Как это он мне самому нос не оторвал!.. Надо будет поговорить о нем с домовладельцем...

Покуда Шарль Губо предавался таким размышлениям, Арман и Митя мчались по парижским улицам пешком, ибо у них не было денег для того, чтобы воспользоваться метрополитеном.

X. ДВА БРАТА

— По-моему, — сказал Жюль Фар администратору, — интерес к «Красному витязю» заметно падает.

Дюру слегка пожал плечами. По правде сказать, он и сам это замечал, но еще не хотел в этом признаться.

— Конечно, это уже разогретое блюдо, но что же вы хотите... Я полагаю...

— Вот уже через две минуты дадут звонок к началу, а в фойе сравнительно тихо.

Дюру прислушался.

Да. Гул был, но не на аншлаг... Билетов сто наверное осталось в кассе.

И вдруг... Произошло нечто необычайное.

Из фойе донесся такой шум и крик, какого ни Фар, ни Дюру не слышали со времени основания

«Геракла».

— Это что такое?

— Не пожар ли?

— Ну, что вы...

Дюру выбежал из кабинета.

Вся публика, собравшаяся в кино, столпилась в одном углу фойе, в том самом, в котором сидел «брат Маруси». Оттуда доносились неистовые крики.

Дюру, бледный как смерть, с трудом протиснулся сквозь толпу и вдруг прямо перед собою увидал искаженное бешенством лицо Армана.

— А, гадина, — орал он, — а, администратор разбойничьей шайки. А, так это брат Маруси? Говори? Это брат Маруси?

И, схватив Дюру за шиворот, он тыкал его носом во Всезнайку, словно администратор был провинившейся кошкой.

— Пустите меня! — орал тот при всеобщем хохоте.

Полицейские уже спешили ему на помощь. Арман, увидав их, схватил стул, поднял его и приготовился защищаться.

Шум кругом стоял невообразимый.

— Жаль, что мне не дали свернуть ему шею, — кричал Арман, — но я еще сверну ее ему завтра... Вот настоящий брат Маруси... пусть все знают, на какую гнусность способны эти толстосумы для набивания своих карманов. Идем, Митя, завтра мы пойдем в русское полпредство. Мы им объясним, в чем дело...

Они направились к выходу. Дюру украдкой подмигнул полицейским, и те не стали задерживать художника.

Раздался звонок, и публика устремилась в зрительный зал.

А Дюру уже сидел в кабинете Фара и говорил ему, потирая себе шею:

— Не я буду, если завтра сюда не притащится весь Париж. Этот болван дарит нам целое состояние. Это — какая-то ходячая реклама. Вы увидите, что я еще придумал. Газеты ни о чем больше не будут писать.

И он побежал в фойе к Марселю Всезнайке.

Тот сидел, как-то нахохлившись, и ковырял пальцем в носу.

— Вот что, мой мальчик, — сказал Дюру, облокачиваясь на стол и убедившись, что кругом никого нет. — Ты завтра же пойдешь в полпредство и тоже заявишь, что ты настоящий Митя. Русский язык ты вполне мог позабыть за эти годы...

— Никуда я не пойду.

— Как не пойдешь?

— Так. Очень просто... вы мне не сказали, что у этой Маруси есть живой брат... Свинья вы этакая.

— Что?..

— Свинья вы этакая.

Дюру даже вспотел весь от ярости.

— Ты что это?..

— Ничего... Я домой иду.

— Как домой?..

Администратор поглядел с секунду в глаза мальчику.

— Слушай, — сказал он, — я понимаю, в чем дело. Ты за это получишь тысячу франков.

Марсель встал.

— У вас щеки не чешутся? А то я и почесать могу.

— Да, ты...

— Успокойтесь... Подлости за деньги я делать не стану. Коли он настоящий брат, стало-быть, мне надо смываться.

— Две тысячи хочешь?

Мальчик свистнул.

— Я — рыцарь, — сказал он важно, — убирайтесь к чорту!