Найденная
Шрифт:
Нужно теперь сказать, как случилось, что Маруся и Митя вздумали отправиться за границу в обществе своего дядюшки.
Яков Николаевич Колобов был суровый и необщительный человек. Был он очень хорошим бухгалтером, знал языки и служил в банке, пайщиком которого состоял.
Маруся и Митя были дети его сестры, вышедшей замуж за бедного музыканта, который вскоре после рождения Мити умер от чахотки. Вдова с детьми жила впроголодь, получая иногда от брата скудную поддержку, а главным образом промышляя шитьем белья.
Брат не мог простить ей, что она вышла
— Разве музыка — это приличное занятие? Трень-трень-трень... Все музыканты спокон века под заборами умирали. А теперь ты и мне обуза и детей воспитать не можешь.
Впрочем сестра недолго обременяла своего брата. Она умерла от брюшного тифа в больнице.
Маруся продолжала работу матери — шила белье. Но после Февральской революции заказы стали очень редки, а цены росли.
Дядюшка разворчался окончательно и почти перестал помогать племянникам, хотя дела банка шли очень хорошо.
Общая неразбериха была на руку банкирам. Вздувая цены, они откладывали себе солидные проценты. Но так продолжалось только до октября.
В октябре все частные банки были национализированы, а их владельцы постарались возможно скорее перебраться за границу, захватив все, что было возможно.
— Годочек переждем, а потом вернемся, — рассуждали они.
Яков Николаевич сразу возненавидел большевиков.
— Негодяи, — говорил, — грабители... Украли у меня весь капитал...
У него впрочем было кое-что на руках — несколько тысяч долларов, и с этими деньгами он решил ехать за границу.
— И вас с собою возьму, не желаю, чтобы ты с большевиками оставалась. Еще замуж выйдешь за подлого грабителя.
Маруся была тогда сбита с толку всеми событиями. Поездка за границу казалась ей заманчивой: хотелось увидать те страны, о которых столько читала она в книжках. А Митю приводила в восторг уже одна мысль так долго ехать в поезде, да еще на пароходе. Впрочем, его и не спросили. Ему тогда было всего восемь лет.
Отъезд состоялся в самое тревожное время. Гражданская война была в разгаре. На станции Белгород, во время пересадки из вагона в вагон началась паника. Возле вокзала вдруг загремели выстрелы. Дело было ночью. Пассажиры бросились кто куда. Толпа оттеснила Марусю. Она слышала, как Митя плакал и звал ее. Но затем поезд тронулся. С тех пор она никогда уже не видела своего брата и не имела о нем никаких сведений. Были слухи, что поезд, на котором они ехали, потерпел крушение, и многие пассажиры погибли. Но проверить эти слухи не удалось. Тогда были испорчены все телефоны и телеграфы; даже о приходе неприятеля давали знать, зажигая на курганах костры.
Ночью сигналом служил огонь, а днем — дым. Этим способом пользовались лет шестьсот тому назад наши предки, оповещая о нашествии татарских орд. В двадцатом веке пришлось прибегать к этому старому способу.
Маруся все время вспоминала брата. В ее воображении он все еще оставался восьмилетним мальчуганом, хотя на самом деле ему должно было бы теперь исполниться пятнадцать лет. Впрочем Маруся была уверена, что он погиб.
Вернувшись из кино,
Затащили к себе и Андрея Петровича.
— Н-да, — говорил он, поливая пельмени уксусом, — были передряги. Помните, как меня бандит этот Горелов допрашивал. Раздул головешку и в морду мне тычет, а сзади стена и податься некуда. Допытывал, где красные.
— А помните, как у нас в саду зарытый пулемет искали? Ведь чуть дом со злости не сожгли, а никакого пулемета и в помине не было.
— А как свинью у Поваленок белые ручной гранатой взорвали. Ведь вот подлость, из озорства просто.
— А сколько народу тогда погибло в дороге. Тогда нужно было по местам сидеть. У наших одних хуторян мальчишка вздумал в Кременчуг к деду пробраться. Ну, его по дороге и прикокошили. Мол, разнюхивает, что и как... Шпион.
Носов слегка подмигнул Андрею Петровичу. Некстати, мол, завел про это речь. И действительно, Маруся как-то грустно вдруг поникла головою.
— Ну, не все гибли, конечно, — стал изворачиваться Андрей Петрович, — бывали случаи, что и ничего... Раз на раз не приходится... Многие и выбрались. Слыхали, от Ивана Сурова письмо из Парижа было? С голоду помирает. Жить вовсе не на что и работы нет...
— Ну, что толковать, — сказал Носов, — мало ли горя на свете.
— Верно.
А в этот самый час в убогой мансарде сидел Митя и грыз сухую корку, глядя на расхаживающего по комнате художника.
Шум столицы доносился сюда, подобно рокоту моря.
— Митя, — Крикнул вдруг художник, — посмотри-ка под матрацом, нет ли там вязаного шарфа. Его можно продать ...
— Да ведь вы ж его отдали зеленщику в счет долга.
— Да... да... Гм.
Художник перестал ходить, сел на кровать и задумался.
— Ну, — сказал Андрей Петрович, — мне пора до дому, спокойной ночи.
Маруся и Дмитрий Иванович проводили его до калитки.
Небо было безоблачно, звезды сверкали, а из-за прямых тополей выходила медно-красная луна.
Над рекою пел стройный хор, а ему как аккомпанемент отвечал собачий лай со всех дворов Алексеевска.
— Счастливого пути!
— Покойной ночи!
Андрей Петрович пошел, и его тень скоро исчезла за изгородями.
— Надо спать, — сказал художник, — гениальные идеи приходят только во сне.
Митя не мог удержаться от улыбки. Уж очень забавен был этот милый художник.
Все-таки вдвоем было легче.
Они заснули.
VIII. ЛЮБЯЩИЙ БРАТ
Сообщение, напечатанное в «Парижском эхо», произвело большую сенсацию в Париже. Французские буржуа очень падки на подобные чувствительные и романтические истории. Интерес к фильме «Красный витязь» превзошел всякие ожидания. Люди ломились, чтобы посмотреть картину, и «Геракл» начал давать огромную прибыль.