Навои
Шрифт:
— Необходимо предупредить бедствие, чтобы его страшная рука не потрясла государство, — проговорил Навои.
— Каким образом? — удрученно спросил государь. — Дайте разумный совет.
— Разумный совет таков, — сказал Навои. — Надо еще раз сделать попытку обратиться к разуму к совести Бади-аз-Замана. Постарайтесь пробудить в его сердце любовь и доверие.
Помолчав, Навои продолжал:
— Необходимо забыть прежние обиды, укрепить искреннюю дружбу, любовь и верность.
— Значит, воевать не нужно?
— Совершенно не нужно, — ответил
— И я не помышляю о пролитии крови, — сказал Хусейн Байкара. — Но что если недостойный сын не поймет наших добрых желаний?
— Если сын не может постигнуть любви и приязни, долг отца ударить его палкою по шее, — ответил Навои.
Хусейн Байкара с облегчением поднялся. Помолчав немного, он попросил Навои взять на себя посредничество. Навои без малейшего колебания ответил:
— Чтобы сделать это доброе дело, ваш покорный слуга не отступит ни перед какими трудностями.
Решение султана потушить мятеж путем мирных переговоров тотчас же стало известно повсюду. Некоторые царедворцы и вельможи опечалились: они рассчитывали погреться у огня междоусобицы. Во главе недовольных стояли везир Низам-аль-Мульк и Туганбек. Низам-аль-Мулька больше всего пугала роль Навои в этом деле. Он боялся, что государь, благодарный поэту за выполнение столь важного поручения, снова приблизит его к себе.
Туганбек по другим соображениям не желал примирения государя с сыном. Он намеревался отправиться с Музаффаром-мирзой в Астрабад и там, наконец, осуществить свои давно задуманные планы. Мятеж Бади-аз-Замана не сегодня-завтра заставит подняться также и Музаффара-мирзу, беспорядок в стране усилится, бури междоусобиц свалят старого Хусейна Бай-кару, как трухлявое дерево. Тогда-то он, Туганбек, своей рукой возведет Музаффара-мирзу на престол я направит ладью государства в желательную для себя сторону.
В день отъезда Навои из Герата Туганбек отправился к Низам-аль-Мульку. Сыновья везира — Кемаль-ад-дин Хусейн и Амид-аль-Мульк — почтительно провели его в комнату для гостей и усадили на бархатные подушки. Рядом с этими изысканными, образованными молодыми людьми Туганбек чувствовал себя неловко. Кемаль-ад-дин Хусейн приятным, как свирель, голосом: заговорил о разных предметах. Он до того забавно рассказывал о каком-то пустяке, что Туганбек невольно заслушался. Когда старший брат замолчал, младший попробовал заставить Туганбека заговорить о военном деле. Туганбек отвечал отрывисто: он нетерпеливо смотрел то на дверь, то в окно. В это время в комнату мерными шагами вошел Низам-аль-Мульк. Он поздоровался с гостем и величественно, точно в диване, уселся па подушки. Туганбек стеснялся говорить при сыновьях везира. Низам-аль-Мульк, видимо, понял это, и сам начал беседу, словно желая успокоить гостя.
— Сегодня мы проводили господина Навои в Балх, — сказал он, поглаживая
— Пожелаем ему успеха, — насмешливо проговорил Туганбек. — Он, конечно сумеет, привести тысячу один довод в доказательство своих слов и убедит царевича. Я в этом не сомневаюсь.
— Алишер Навои, — сказал Низам-аль-Мульк, рассматривая украшения своего шитого халата, — любит Бади-аз-Замана-мирзу как отец. Он, конечно, сумеет повлиять на царевича.
Туганбек немного подумал, пощипывая редкую бородку и оглядывая всех своими маленькими быстрыми глазками, потом негромко сказал:
— В сущности, в Балх должен был поехать сам отец царевича. Тогда дело, вероятно, уладилось бы.
Низам-аль-Мульк и его сыновья лукаво улыбнулись. Кемаль-ад-дин Хусейн поддержал Туганбека, но сгустил краски и даже припомнил приличествующие случаю стихи какого-то неизвестного поэта. Туганбек, которого раздражала излишняя изысканность и тонкость в манерах этих людей, нахмурился.
Потом заговорил Низам-аль-Мульк, и цели его начали выясняться; но он все же ничего не сказал о том, каким способом можно помешать Навои осуществить свой план. Туганбек тоже не осмеливался сделать какое-нибудь необдуманное предложение.
Наконец Низам-аль-Мульк пообещал обдумать эту задачу и, посоветовавшись с некоторыми вельможами, принять меры. Он уверил Туганбека, что сумеет прибрать государя к рукам. Туганбек, не находя нужным расспрашивать о подробностях, поднялся. Везир посоветовал ему повлиять в нужном направлении на Музаффара-мирзу и Хадичу-бегим. Туганбек кивнул головой.
— Это можете предоставить нам, — самоуверенно сказал он.
Глава тридцать четвертая
Солнце склонилось к горизонту. Вдали, на холмах, бродили вечерние тени. На полях, тянувшихся вдоль большой караванной дороги, ветер поднимал зеленые волны. Навои со своими спутниками, покинув последний рабат перед Балхом, медленно ехал вперед, не подгоняя коня, утомленного многодневной дорогой. Иногда он рассеянно бросал несколько слов своим спутникам или указывал на какую-нибудь подробность пейзажа, потом опять умолкал. Вот вдали появились очертания древней крепости. Лошади, чувствуя приближение жилья, поскакали быстрее.
За рощицей развесистых деревьев клубами взвивалась пыль. Вскоре путники увидели толпу людей спешивших им навстречу, — царевич Бади-аз-Заман, окруженный личным телохранителями и приближенными, выехал приветствовать поэта.
Приблизившись, Бади-аз-Заман быстро сошел с коня, поклонился Навои и поздоровался с ним. Он вежливо расспросил о здоровье поэта, о трудностях дороги. Его спутники церемонно подходили к Алишеру и пожимали ему руку.
Навои в свою очередь осведомился о настроении и самочувствии Бади-аз-Замана, Потом бок о бок с царевичем, сидевшим на богато убранном коне, поэт въехал в Балх. В городе народ взволнованно и радостно приветствовал Алишера.