Навои
Шрифт:
Туганбек пообещал сегодня же встретиться с Шуджа-ад-дином Мухаммедом Барласом и его отцом.
Маджд-ад-дин проводил дни в тревоге и нетерпении. Но прошло несколько месяцев, прежде чем от Барласа поступили хорошие вести.
В назначенный для приема день Маджд-ад-дин, придя во дворец, был легко допущен к государю.
Расслабленно сидевший на тронном месте, Хусейн Байкара встретил его если не с прежним вниманием, то во всяком случае приветливо. Маджд-ад-дин в самых сильных выражениях заговорил о своей любви и преданности. О должности, о службе он не сказал ни слова,
Низам-аль-Мульк снова обрел прежнее величие. Сам султан назвал его однажды «бесценной жемчужиной государства». Чтобы сохранить свое могущество до конца жизни, ему надо было устранить всех своих врагов, из которых самым опасным везир считал Маджд-ад-дина. Поэтому, услышав, что Маджд-ад-дин был принят султаном, Низам-аль-Мульк побежал в диван и под предлогом доклада вошел к Хусейну Байкаре. Государь тотчас же заговорил о Маджд-ад-дине, упомянув о полученном от него подарке. Низам-аль-Мульк поморщился.
— Двадцать тысяч динаров? Не очень щедр бывший везир! Если бы он дал в десять раз больше, на скатерти его не стало бы крошкою меньше.
— Вы не преувеличиваете? — с удивлением спросил Хусейн Байкара.
— Ничуть, — ответил Низам-аль-Мульк. — Все его богатства я знаю наперечет.
— Откуда они взялись? — заинтересовался государь.
— Без всякого преувеличения скажу: половина денег, полученных от народа, попала в вашу казну, половина — в казну Маджд-ад-дина.
Хусейн Байкара недоверчиво посмотрел на своего везира и сказал, что Маджд-ад-дин был принят им по просьбе Бурундука Барласа. Воспользовавшись случаем, Низам-аль-Мульк решил убрать со своего пути и Барласов.
— Я считаю своей обязанностью осведомить его величество хакана об ужасном преступлении, — заговорил он, наклоняя к государю свое крупное тело. Когда ваша милость отправились в поход на Кундуз, Бурундук Барлас и его сын Шуджа-ад-дин Мухаммед говорили: «Если государь потерпит поражение мы посадим на престол царевича Увейса-мирзу и будем ему верными слугами».
Хусейн Байкара подскочил, как ужаленный. Он быстро поднялся с места и закричал, дрожа от гнева,
— Неблагодарного отца с сыном и Маджд-ад-дина сейчас же заключить в тюрьму! Позовите людей!
Низам-аль-Мульк немедленно привел людей, умевших хватать и допрашивать государственных преступников и грабить их дома. Хусейн Байкара лично отдал им приказание. Когда они вышли, султан велел позвать Эмира Али-Атке, жестокого и грубого человека, и поручил ему доставить во дворец все имущество Маджд-ад-дина.
Когда огромные сундуки, наполненные золотом, серебром, яхонтами, жемчугом и другими драгоценностями, были доставлены во дворец, султан в изумлении покачал головой. На груды индийских, китайских, " египетских тканей, ковров, шелковых и прочих редкостей он даже не посмотрел.
— Если подвергнуть его пытке,
Эмир Али-Атке почтительно приблизился к государю.
— Обязательно надо его пытать, — сказал он. Хусейн Байкара нерешительно пробормотал:
— Пытайте, но пусть его жизнь не потерпит ущерба.
Низам-аль-Мульк недовольно поморщился.
Через несколько месяцев в диване дворца Джехан-Ара начался допрос. Присутствовало множество беков, вельмож, царедворцев и других лиц. Преступления Мухаммеда Бурундука Барласа и его сына остались недоказанными, и, они были освобождены; в качестве обвиняемого из тюрьмы был приведен один лишь Маджд-ад-дин, закованный в цепи.
Бывший везир сгорбился и похудел, в волосах его а бороде прибавилось седины. После официальных вопросов Низам-аль-Мульк подал знак. Писцы и мелкие чиновники, работавшие когда-то под начальством Маджд-ад-дина, один за другим стали выходить на середину комнаты и чернить его. В их словах истина смешивалась с преувеличениями, обвинения противоречили одно другому. В конце концов Маджд-ад-дин был вынужден принять на себя все обвинениями Допрос окончился. Вскоре после этого Низам-аль-Мульк сообщил Маджд-ад-дину, что при уплате крупной суммы можно добиться освобождения. Маджд-ад-дин согласился. Продав остаток своего имущества и земель и рассчитавшись с Низам-аль-Мульком, бывший везир остался нищим.
После всех испытаний он уже не мог остаться на родине. Его пугала возможность нового неожиданного удара со стороны Низам-аль-Мулька.
Однажды вечером в старом доме, где ему теперь приходилось жить с семьей, Маджд-ад-дин встретился с Туганбеком. Они долго разговаривали при мерцающем пламени свечи, Маджд-ад-дин вспоминал свою жизнь, вой дела. Наконец он сказал с глубокой грустью:
— Самая большая ошибка в моей жизни — моя вражда с Алишером Навои. Больше двадцати лег назад я начал действовать против Алишера. Вы сами знаете, Алишер поступил тогда честно.
— Верно, — сказал Туганбек и опустил голову. — Алишер не знает хитрости. Он очень честный человек.
— Да, — согласился Маджд-ад-дин, вздыхая. — В гневе он искренен и в жалости искренен. Всегда искренен. Что поделаешь — время упущено, ошибок уже не поправить.
Туганбек попытался утешить Маджд-ад-дина Боясь огорчить своего бывшего покровителя, он осторожно намекнул о своей готовности оказать Маджд-ад-дину денежную помощь. Поговорить следовало еще о многом, но время было позднее. Туганбек извинился и поднялся. Маджд-ад-дин встал и обнял Туганбека:
— Прощайте, друг мой, брат мой… Трудно сказать, придется ли нам еще раз увидеться.
Туганбек удивленно посмотрел на него.
— Я собираюсь в паломничество. На рассвете уезжаю — все готово для путешествия. Если станете иногда навещать мою семью, буду вам благодарен и в этой и в той жизни, брат мой, дорогой друг, — со слезами в голосе говорил Маджд-ад-дин.
Это решено? — взволнованно спросил Туганбек
— Решено, — со вздохом ответил Маджд-ад-дин. Туганбек еще рая обнял его.