Навеки вместе
Шрифт:
— Пусть чернь думает, что хочет. Мне надо, чтоб покорство было. Владыке Егорию наказать, чтоб не играл с огнем. Не то…
В саду тонко засвистела иволга. Лука Ельский прислушался, распахнул окно. В комнату влетел теплый ветер, пахнущий свежим сеном, — за Пиной косили луга. Ельский прошелся по комнате, заложив за спину короткие руки.
— Жалкие банды схизматиков, что прячутся в лесах, — не угроза для Речи Посполитой. В Несвиже стоят уланы и пикиньеры пана воеводы Валовича. Гетман Радзивилл нанял в Нидерландах рейтарское войско. Его ведет немец Шварцох, который был на службе у герцога Саксен-Веймарского и участвовал
Лука Ельский остановился посреди комнаты, прислушался. Ксендз Халевский тоже услыхал далекие людские голоса.
— Что это? — войт взял звоночек.
И тут же со стороны ремесленного посада послышался гулкий выстрел. Вскоре к дворцу подкатил дермез. Гайдуки внесли в покои сомлевшую пани. С пистолью в дрожащей руке обессиленно опустился в кресло граф Гинцель. Прикусив губу, ксендз Халевский покосился на войта. «Нет угрозы для Речи Посполитой…» — презрительно сплюнул через окно.
Пани долго приводили в чувство. Наконец она раскрыла мутные глаза, окинула всех безумным взором и снова сомлела. Ей дали настой валерьяны. Графу Гинцелю поднесли кубок вина. Выпив его, он рассказал:
— Я не знаю, сколько их. Может, три сотни, может, пять. Рано утром с гвалтом влетели во двор на конях, повесили сержанта и запрудили маенток… Мне ничего не оставалось делать, и я предложил басурману выкуп. Он выгреб из шуфлядки до единого талера, взял золотой крестик и перстень с алмазом и только тогда выпустил меня из моего маентка! — Граф Гинцель сверкнул влажными глазами: — Из моего маентка!
Худые ладони графа с длинными пальцами и синевой под ногтями судорожно вцепились в подлокотники кресла.
— Кто он? — покусывая губы, процедил войт Лука Ельский.
— Разбойник и схизмат… Назвал себя атаманом Гаркушей… И в завершение здесь, в Пинске… — Гинцель покачал головой. — О, матка боска, если б гайдуки не подоспели…
— Поплатятся, псы!
— Ах, пан Ельский, оставь! — безнадежно простонал граф. — Я тебя знаю двадцать лет, и все годы ты обещаешь проучить чернь. А она пуще грабит и убивает. Теперь хлопы еще больше стали своеволить. От Бобруйска до Паричей горят маентки. Под Мозырем переправился через Струмень казацкий загон. Ведет его басурман Небаба.
Упрек пана Гинцеля не по душе пришелся войту, но обиду свою не показал. Нападение Гаркуши на маенток пана Гинцеля он, войт, предотвратить не мог. А вот за бунт в городе — спуску не даст.
Ксендз Халевский стоял, скрестив на груди руки. О, если б была его сила — заклял бы именем всевышнего этот бунтарский край! Он долго и пристально смотрел на Луку Ельского, и тот почувствовал этот взгляд. Раскрыл дверь и крикнул слугам:
— Капрала Жабицкого зовите!
Тот явился без промедления.
— Поскачешь с письмом в Несвиж. Чтоб отдал в руки ясновельможного пана гетмана Януша Радзивилла.
Войт Лука Ельский ушел к себе в кабинет, грузно опустился в кресло, придвинул чернила и бумагу. Начал с графа Гинцеля, а потом строчку за строчкой о положении в крае. Писал осторожно, сдержанно, ибо понимал, что гетман Януш Радзивилл не хуже знает, что теперь деется на Белой Руси. Все же осмелился предостеречь гетмана: если сейчас не покончить с Гаркушей, Небабой и прочими харцизками, то будет полыхать край в огне. А это, бесспорно, осложнит положение коронного
Письмо пинского войта гетман Януш Радзивилл прочел, скомкал и стиснул в жестком кулаке так, что побелели пальцы. Бросил бумагу на стол: пинская крыса будет писать и говорить, что надобно делать! Подобное же письмо получил днями от воеводы из Слуцка. Гетман насупил седые брови и под худыми щеками заходили желваки. Знает гетман, что письма эти не последние. Возле Чечерска объявился еще один схизматик, посланный Хмельницким, — атаман Кривошапка. В коротком бою он разбил отряд пана Горского. Как удалось поганому Кривошапке саблями одолеть отряд, вооруженный мушкетами и двумя кулевринами, оставалось загадкой. Был склонен гетман даже к тому, что Хмель подкупил татар, и те подкрались на рассвете к спящему лагерю. Разбив Горского, Кривошапка пошел на Чериков и без боя взял его. К схизмату, как мухи на мед, слетается чернь. Теперь Кривошапка бродит возле Могилева. Но гетман спокоен: черкасам Могилева не взять.
Вышел Януш Радзивилл из кабинета и через голубой зал побрел, сам не зная куда. Остановился у балкона. Через раскрытые двери видна гладь озера, виден канал, что разделяет дворец и крепость. «Не посмеют… и не одолеть…» — прошептал гетман, на мгновение представив дазацких коней, скачущих вдоль крепостного рва. Грохнул дверями балкона и, ступая по мягким коврам, прошел в кунсткамеру. Покосился на картины, писанные маслом. Они висят здесь уже не один десяток лет. Некоторые, привезены из Италии неизвестно кем и когда, некоторые из Голландии. Смотреть на все это не хотелось. Носком сапога толкнул двери и сразу успокоилось сердце. Застыла неподвижно, как часовой, бронзовая фигура рыцаря. Сверкающий меч острием касался пола, а к ноге приставлен овальный щит, прошитый железными заклепками и разрисованный дивной насечкой. Возле рыцаря на оленьих рогах подвешены мушкеты и пистоли, кремневые, колесные и ударные. Висят две пистоли с золочеными рукоятками. Одна была за поясом короля Речи Посполитой Владислава IV, вторая — английского короля Карла I. Висят охотничьи мушкеты.
Почти бегом пролетел пять комнат и крикнул слуге:
— Зови в замок… — приложил палец к виску: кого же звать? — Хорунжего Гонсевского, зови главного писаря и этого… что привез письмо… капрала… Жабицкого. Пойду на охоту.
Через час из замка выехал на гнедом иноходце гетман Януш Радзивилл. Он был одет в короткий малиновый доломан с отделкой из черного бархата, высокие сафьяновые сапоги с серебряными шпорами. За плечом мушкет, а в руке длинный ременный кнут со свинчаткой на конце. Рядом с ним ехал хорунжий пан Гонсевский, поодаль капрал Жабицкий, псари с рожками, за которыми тащилось с полсотни злющих гончих псов.
Ехали молодым лесом. Пряный аромат сосны кружил голову. Дышалось легко, хоть воздух был теплый и густой. Гетман не разговаривал, поглядывал по сторонам на бархатно-зеленые вершины сосен и пощелкивал кнутовищем по сапогу.
Давно ускакали вперед загонщики с собаками и где-то далеко, то справа, то слева, и впереди слышался хрипловатый лай. Выехали к большому лугу, окруженному лесом. Здесь и стали ожидать затонщиков.
— Гонят, ваша ясновельможность, — заметил хорунжий пан Гонсевский и, вытянув шею, замер в седле.