Навь и Явь

Инош Алана

– У каждого своя правда. Так всегда было, есть и будет. – Тёплая ладошка Голубы легла на щёку Северги. – Я люблю тебя, навья.

– Ты всё ещё пахнешь, как девственница, – пробормотала навья, погружая губы в мягкую подушечку этой ладони.

***

Уснув на плече Северги, Голуба проснулась на крылечке одна, закутанная в намокшее от росы одеяло. Над тёмной стеной леса розовела заря, подрумянив краешек неба, и сердце сжалось: неужели уже ушла?

Бух… Бух… Бух… Тяжёлые шаги приближались, и вот – рядом остановились сапоги, поблёскивавшие чешуйками брони. Край чёрного плаща обмёл ступеньки, и высокая жутковатая фигура

в доспехах, поравнявшись с девушкой, спустилась с крыльца. В одной руке женщина-воин держала шлем, а на другой, покалеченной, чернела кожаная перчатка. Меч висел справа, чтобы его было удобнее вынимать из ножен левой рукой.

Отяжелевшее от холодной влаги одеяло соскользнуло к ногам Голубы. Встав, девушка сверлила взглядом спину Северги, пока та не остановилась. Сердце ёкнуло, а Северга обернулась – суровая и незнакомая в воинском облачении.

– Так смотришь – аж спина чешется. – Твёрдые, горько и жёстко сложенные губы чуть покривились в усмешке.

Неужели не вернётся, не взойдёт снова на крыльцо, не сожмёт в объятиях? Вчерашняя Северга, в светлой льняной рубашке, в чунях с онучами и без этого скрывающего тело и душу панциря доспехов, наверно, и вернулась, и обняла бы, а эта, отчуждённая и страшноватая – вряд ли. Горечь спустилась холодной седой паутинкой на сердце Голубы.

Зажав шлем под мышкой, Северга протянула девушке руку – будто прочла её мысли. Паутинка горечи осветилась грустным солнцем: нет, это всего лишь доспехи придавали Северге воинственный и непривычный для Голубы вид, глаза же оставались прежними и принадлежали той, кому она подарила свою невинность в тихом ельнике. Левая, непокрытая рука навьи была тёплой, а мертвящий холод правой чувствовался даже сквозь перчатку.

– Голуба! – Суровый оклик матери, вспоров утреннюю тишину, хлестнул девушку между лопаток, и она съёжилась. – Иди в дом сей же час!

– Останься. И расправь плечи, – шепнула Северга. – Я хочу запомнить тебя такой – мудрой, спокойной, непоколебимо светлой. Твой облик поможет и мне сохранять твёрдость в трудный час.

И снова:

– Голуба, паршивка такая! Я с кем разговариваю? Ты что, оглохла?!

Пальцы Северги, придержавшие подбородок Голубы, не дали ей обернуться в сторону матери. Всем телом, душой и сердцем потянулась дочь Вратены к навье, и дыхание Северги защекотало ей веки. Целомудренный поцелуй в глаза – и женщина-оборотень отступила. Рука выскользнула из руки, а крапива уронила с жгучих листьев росу, задетая краешком чёрного плаща.

Обе сестры-ведуньи стояли на крыльце, провожая взглядом уходящую Севергу. Когда тёмная фигура растворилась в лесу, Вратена молвила:

– Солнце покажется – и двинемся следом. Она хочет повидаться с дочерью, а значит, пойдёт в Навь.

– А хозяйство на кого оставим? – растерянно спросила Голуба.

От взгляда матери ей стало жутко и тоскливо.

– Какое хозяйство, дурочка? Нам не суждено вернуться домой. Что такое четыре жизни супротив многих и многих тысяч? Капля в море. И если нужно пожертвовать четырьмя жизнями, чтобы не дать случиться страшному кровопролитию – мы это сделаем. Собирайся в путь.

Когда Северга спала, одурманенная обезболивающим отваром, мать с тёткой Малиной через её душу пытались соприкоснуться с Душой Нави и прочесть там заклинание, запирающее Калинов Мост. Пока навья в бреду бормотала имя Жданы, над нею склонялись сёстры-ведуньи и, дрожа веками жутко закатившихся глаз, силились выловить в бескрайнем и тёмном, холодном, тоскливом пространстве заветные слова.

И однажды им это удалось. Причудливый, страшноватый звук этих слов на навьем языке превратился в огненные письмена в памяти Голубы, пока она повторяла их за матерью, заучивая для будущего произнесения. Четыре стороны света – четверо сильных: мать, тётка Малина, Дубрава и она,

Голуба. Четыре скалы воздвигнутся над Калиновым Мостом и закроют проход в Навь навеки, не позволив грядущей оттуда беде случиться. Нужны были только слова заклинания, и они их заполучили. Но где находился Калинов Мост? Точное его расположение не знал никто, а Душа Нави не могла дать таких сведений. Оставалось только одно: дождаться, пока Северга окрепнет, и проследить за ней, когда она отправится домой. Куда ей, в самом деле, было ещё стремиться? В бреду она звала то княгиню, то Рамут – «выстраданную дочь». Прилагая всё своё искусство, ведуньи качали эти весы, стараясь утяжелить чашу Рамут, чтобы Северга уж точно отправилась в Навь, а не рванула к Ждане.

Прыг-скок, прыг-скок – серый зайчишка юркнул в незакрытую калитку и обернулся Боско.

– Я с вами! – выпалил запыхавшийся мальчик.

– Ты-то куда? – нахмурилась Малина.

– Авось, пригожусь.

Оставленная Севергой безрукавка лежала на лавке. «Забыла, не взяла», – надломленно заныло сердце Голубы. Зарывшись в собственноручно связанную вещь лицом, она вдохнула запах женщины-оборотня – смесь волчьего пота, свежего духа мокрой травы, горького дыма и еловой терпкости. Встретив решительно прищуренными глазами ластящийся к окну рассвет, девушка надела безрукавку на себя.

4. Калинов мост

Совиный облик трепетал прозрачным плащом, дышал хвоей и смолой, но перья и крючковатый клюв лишь мерещились любому случайному наблюдателю: внутри кокона из ведьминского морока летела над лесом девушка, а не птица. Раскинув руки-крылья, она перелетала с дерева на дерево, уверенная в том, что остаётся незримой для женщины-оборотня в доспехах и чёрном плаще, шагавшей по лесной тропинке.

Поодаль, такой же колдовски-незаметный, скакал зайчишка. Не роняя ни одной росинки с травы и чутко ловя каждый шорох длинными пушистыми ушками, он петлял меж стволов, а его тёмные глаза поблёскивали, как мокрая ежевика.

Дубрава-горлица, Боско-заяц, Малина-кошка, Голуба-сова и её мать в облике лисы – все они неотступно следовали за Севергой на её пути в Навь, а в том, что она идёт именно домой, никто из пятёрки соглядатаев не сомневался. Направление с высоты птичьего полёта просматривалось уже сейчас – на северо-восток, в сторону Волчьих Лесов.

Они крались за Севергой, пока она шла, и останавливались, когда она делала привал. Хоть навья и была ослаблена, но идти могла целый день без устали, а отдыхала всего часа два-три, не больше. Чутьё у неё оставалось острым, но ведуньям и мальчику служило их колдовское искусство, окутывавшее их пеленой невидимости. Лишь однажды Боско едва не стал обедом Северги – неосторожно высунулся из-за пенька и чуть не был подстрелен навьей из лука. Стрела угодила в пень, а перепуганный Боско снова нырнул под защиту волшбы. Голуба-сова с высокой ветки наблюдала за охотой женщины-оборотня, и сердце её сжималось от холодящего восхищения звериной бесшумностью и плавностью движений навьи. Северга умело выследила зазевавшуюся лесную козочку; короткая, хлёсткая песня тетивы – и тонконогая красавица рухнула в траву, сражённая стрелой. Всплеск ледяного ужаса смерти на мгновение накрыл Голубу, но Северга знала толк в правильной охоте: склонившись над добычей, она придавила ей пальцами веки и прошептала:

– Благодарю тебя, лес, за пищу. Прими дух этой косули и упокой его в своих тихих чащобах.

Этот шёпот прозвенел и осыпался успокоительным серебром – только лёгкий вихрь взлохматил чёрные с проседью волосы навьи. Подвесив тушу на ветку дерева, Северга ловко освежевала её и разделала на куски. Самые лучшие, порезав тонкими полосками, развесила на сооружённой из палок перекладине для копчения, а требуху запекла: выкопала ямку, выложила её дно и стенки камнями, сложила туда печёнку, лёгкие и сердце, накрыла ещё одним плоским камнем, а сверху развела костёр. Требуха пеклась, мясо коптилось, а Северга, привалившись спиной к поваленному стволу, задумчиво грызла травинку. Чувствуя предательское жжение под ложечкой, Голуба вернулась к остальным.