Навь и Явь

Инош Алана

Эта верста (а точнее, две – туда и обратно) отняла у неё столько сил, что Северга несколько дней приходила в себя, отложив упражнения, но все эти дни она жила и дышала подснежниковой поляной. Томительный, тревожащий дух свежести, смешанный с запахом невинности от Голубы, преследовал её каждый миг, не оставляя ни во сне, ни наяву, а ещё из-под снега проклюнулся, воскреснув в памяти, запах Жданы – совсем иной, зрелый, чувственно-сладкий, пьянящий.

Вместе с первой клейкой листвой окончательно распустилось, став ясным, и решение: она должна как можно скорее покинуть эти места. Вот только сердце рвалось

пополам, не зная, кого выбрать для последнего свидания – Рамут или Ждану? От княгини Севергу отгородили неприступные Белые горы, границу которых крепко стерегли кошки; вряд ли они дадут ей добраться до Жданы, рассудила Северга. Оставалась дочь – нежданный подарок судьбы, ценность и красота которого едва ли укладывалась в её сердце и голове. Нечто огромное, непостижимо прекрасное, яркое пришло в мир из её чрева – гораздо ярче и больше её самой, настолько величественное и чудесное, что Северге не верилось в их с Рамут кровное родство. Она, ничего и никого на свете не боявшаяся, трепетала только перед двумя женщинами – перед тёткой Бенедой и перед собственной дочерью. А Ждана стала её далёкой и светлой вершиной, одолеть которую у неё вряд ли хватило бы сил и душевного величия.

Её схватка с костлявым стражем в белом балахоне продолжалась. Отжимаясь от пола на одной руке, каждым движением Северга делала призрак чуть более прозрачным, но совсем исчезать тот, похоже, не собирался.

– Эй, Голуба! – позвала она.

– Ау? – откликнулась та, заглянув в дверь.

– Сядь-ка мне на спину. Попробую с утяжелением.

Число её ежедневных подтягиваний на перекладине перевалило уже за сотню, а отжиманий от пола – за полторы, но с девушкой на спине она смогла сделать только двадцать раз. Голуба хихикала, ёрзала, взвизгивала, и Северга не утерпела:

– Тихо ты! Так шумишь, что можно подумать, будто я тебя здесь… щекочу.

Голуба, хохоча, блеснула белыми зубками.

– Раз ты такая сильная стала, то может, поможешь мне с дровами? Там в лесу сосна упавшая, надобно её распилить, на поленья расколоть и домой перетаскать. Упражняться – так уж с пользой для дела.

Дневной лес слепил Севергу мельтешащим золотом солнечных зайчиков, и она больше полагалась на чутьё, чем на зрение. Весёлая берёзовая рощица сменилась сумрачным ельником, на мшистой, прохладно-мрачноватой зелени которого глаза Северги отдыхали. Среди старых стволов катил по древним камням молочно-седые струи ручей.

– Ну и где твоя сосна? Тут ёлки кругом, – усмехнулась Северга.

Присев у воды, девушка погрузила в неё пальцы, зачерпнула пригоршню, умыла щёки, вдруг подёрнувшиеся малиновым румянцем. На глазах у оторопевшей Северги она принялась медленно раздеваться, пока не осталась в одной нижней сорочке – судя по всему, новёхонькой, недавно сшитой. Под лёгкой льняной тканью бугрились соски, ветерок играл подолом, а Голуба, рдея всё сильнее, дрожащими пальцами теребила и расплетала косу.

– Эй, красавица, ты чего это задумала? – заглядывая ей в глаза, усмехнулась Северга.

Опустив пушистые метёлочки ресниц, Голуба проронила:

– Моя невинность большой силой наделена. Тот, кому она достанется, может

исцелиться от хвори. Я отдаю её тебе, чтобы ты поправилась и смогла уйти… Ведь ты хочешь найти ту, кого любишь всей душой? Вот и иди к ней.

Северге хотелось обнять эти дрожащие плечи, расцеловать стыдливо опущенные ресницы, а потом по-матерински отстегать юную соблазнительницу по попе.

– Ты это брось, – нахмурилась навья. – Может, я и хотела бы уйти, но… не такой ценой.

Что с нею творилось? Ещё не так давно она не знала колебаний: когда ей отдавались – брала, когда подставляли губы – целовала, но Голуба была подснежником, сорвать который у неё не поднималась рука.

– Отказываясь от моего дара, ты лишаешь его целительной силы, – грозно сверкая сосредоточенно-отчаянными, полными слёз глазами, сказала девушка. – Уже больше никому я не смогу его отдать, он станет бесполезен.

– Горе ты моё горькое… – Пальцы Северги заскользили по щеке Голубы, мозолистая ладонь ласково накрыла пылающее, как уголёк, ушко. – Кто тебя просил за меня всё решать?

Поцелуем поймав слезинку, Северга прижала девушку к себе и просто стояла с нею в обнимку. Она впитывала дрожь тёплого, мягко-податливого тела, пила его жар, наполняясь лёгким, ярким хмелем, а болотная зелень ельника окружила их покоем тихой спальни. Что ей оставалось делать, если подснежник сам доверчиво тянулся к ней, щедро предлагая свою чистоту? А отвергнешь – завянет… Вот и поди пойми это девичье сердце, безрассудное, жертвенное и великодушное.

Ей оставалось лишь принять этот дар со всей нежностью, на которую она только была способна. Бережно освободив девушку от сорочки и любуясь наготой её тела, пробуя её на ощупь подушечками пальцев, она щекотала дыханием пупок Голубы, исследовала кучерявую поросль – даже та пахла подснежниками. Кожу окутывала тонкая дымка запаха трав: видно, девушка готовилась к этому дню – мылась в бане и натиралась шариками из мяты, душицы и тимьяна. Это было совершенно излишним: невинность Голубы и без дополнительных ухищрений ласкала обоняние навьи трогательной смесью молока и мёда.

Пышные бёдра, мягкие складочки живота, девственная, никем ещё не ласканная грудь – всё это в обрамлении волнистого плаща медно-русых волос покорно ждало первых прикосновений, но Северга не спешила: всю свою нежность и благодарность она изливала поцелуями. Приглушённое золото солнца едва сочилось сквозь густую хвою, а Северга пыталась разбить это пугливое оцепенение и бездеятельную покорность, с которой Голуба принимала ласки. Девушка была совершенно неискушённой, даже правильно целоваться приходилось её учить – терпеливо и ласково. Впрочем, усваивалась эта сладкая наука легко.

– Я понимаю, ты пришла сюда лечить меня, а не получать удовольствие, но полезное можно и соединить с приятным, – шепнула навья, раздвигая колени девушки.

Всю ловкость своего длинного, искусного в ублажении языка приложила Северга, чтобы добиться от Голубы одного пискляво-испуганного «ой». Внимательно слушая прерывистое дыхание и по нему безошибочно читая все оттенки чувств, женщина-оборотень продолжила и углубила свой поцелуй взасос, которым она обхватила розовые горячие складочки. И она достигла цели: пальцы Голубы неуклюже скользнули ей в волосы. Радость растеклась теплом по жилам: ну, хоть какой-то отклик!