Наталья
Шрифт:
Мы несемся, он послушал меня, по набережной в обратном направлении к ее дому. Она приходит в себя.
— Саня, прости меня, мне так жалко… я так хотела… быть у тебя.
— Что ты, Наталья, что ты…
Она наклоняется и с благодарностью целует меня в щеку, ее губы в слезах. Соленые.
— Наталья, я могу тебе чем-нибудь помочь?
— Нет, родной, спасибо.
— Кто-нибудь может помочь?! Я все сделаю… — не могу говорить громких слов.
— Сейчас нет, я должна сначала все узнать.
Мы подъезжаем к ее дому, прямо к подъезду, не таясь. Она порывисто наклоняется, я сижу,
Она шепчет:
— Спасибо тебе, солнышко мое, за все. Не звони, я приеду сама. — Она целует меня. Я не успеваю понять, и подъездная дверь скрывает ее. Мне кажется, навсегда. Она впервые уходила от меня, находясь уже там, я первый раз почувствовал ее в другом мире, в том ее, не моем, без меня.
— Куда?
— Что? — не понимаю я.
— Так и будем стоять?
— Гостиница «Москва».
— Папа, — я влетаю с порога, — у нее дочь больна, помоги. Я тебя умоляю, я кончу три института!
— Чем? Я надеюсь, не урологией.
— Я не знаю, я прошу тебя.
— Но чем она больна? Где она?
— В Югославии.
— Как же я могу помочь?
— Все равно как, полети туда. Я верю в тебя.
Он сажает меня на диван и обнимает. На меня нападает какое-то отупение. Ее дочь больна, она не моя, я теряю ее… Я сижу долго без движения.
— Папа, позвони ей, я не могу…
— Что сказать?
— Только узнай, жива ли дочь ее, здорова.
— Что сказать, кто я?
— Что ты доктор, она все поймет.
Он набирает номер телефона, дрожь начинает колотить меня как припадочного.
— Будьте добры Наташу.
Минута молчания. Я люблю сейчас своего отца больше, чем когда-либо.
— Добрый вечер, Наташа. Мне сказали назвать себя «доктор», и вам будет все понятно. Но я Сашин папа. Пожалуйста, это само собой разумеющееся. Как чувствует себя ваша дочь? В чем причина ее заболевания? …Это неприятно, но не так страшно, не расстраивайте очень себя. …Да, думаю, не больше месяца. …Хорошо, я ему передам. Было приятно с вами познакомиться, хотя и заочно, надеюсь когда-нибудь увидеться воочию. …Вам также спасибо, спокойной ночи.
Трубка повесилась.
— Что, папа?! — вскочил я.
— У нее простудное заболевание, бронхит, но все уже сделано. Лечение займет месяц, потом ее привезут сюда, здесь климат мягче и солнце уже будет в мае. Она просила передать тебе, чтобы ты ни о чем не беспокоился, поблагодарила меня за звонок и волнения.
— Папка, спасибо, — я прильнул к его всегда бритой щеке.
— У нее очень милый голос, наверно, хорошая девушка.
Я было раскрыл рот, чтобы объяснить, что она больше, чем хорошая, больше, чем все и всякие определения, но сказать не мог ничего, разве это можно объяснить!
— Ладно, не рассказывай. По твоему лицу все понятно.
Я кивнул.
— Сынок! Уезжаю я завтра. Пойдешь проводить отца?
— Конечно.
— Надеюсь, будешь учиться, вести себя хорошо и не огорчать меня. И старшему лоботрясу тоже скажи: пора человеком становиться.
Каждому
Мы прощаемся на вокзале, мне очень грустно. Я остаюсь один, это страшная вещь — одиночество. Мы целуемся. Папа стоит на подножке вагона. Всё трогается, поезд увлекает за собой состав, даже они вместе, только я один…
— Саша, — говорит папа против хода движения, — девушке своей привет передай, скажи, что в следующий мой приезд увидимся, и пускай заставляет тебя заниматься, если она хорошая.
— Хорошо, папа.
Я отстаю от вагона. Поезд, почти лизнув боком светофор, скрывается.
— Откуда он ее знает? — спрашивает Боря.
— Вчера по телефону познакомился.
Тот удивленно смотрит на меня, ничего не понимая.
Потекли дни без лика, без времени. Я понимал, что что-то я должен делать. Она не может видеть меня, но она и не может не видеть меня (или я тешил себя). Она мечется, мучится, страдает. Скоро привезут ее дочь, вот-вот у нее государственные экзамены и выпуск из института. Ее обвиняют, подозревают, дергают, проверяют, не веря. Я всю свою жизнь был эгоистом, всегда для себя и так, как хотел я. Один раз я должен поступить по-другому. Но — я не могу жить в Москве, в одном городе с ней и не звонить ей, не видеть ее, ходить по одним улицам, станциям метро. Это свыше моих сил. Она никогда мне не скажет «нет», это я знаю, и будет мучиться, разрывать себя на части, скрывая все от меня. Я должен сделать все. Это.
Я должен уехать из этого города. К черту на кулички. Далеко, чтобы не было даже телефона, иначе я сорвусь, не выдержу. На Север, вдруг неожиданно решаю я, там я смогу заработать, прожить сам и доказать, что я могу существовать. Возможно, заработав много, я вернусь, и тогда…
Через еще два дня я позвонил ей в девять утра, как обычно. Зная, что это последний раз, я звонил навсегда.
— Доброе утро, Наталья.
— Здравствуй, Санечка. Я каждое утро ждала твоего звонка, прости меня, я никак не могла приехать.
У меня начало катиться к горлу что-то, оно сжалось.
— Как твоя дочь, как Аннушка?
— У нее почти все нормально, выздоравливает и хочет увидеть меня.
— Я рад…
— Что случилось, Санечка? Я никогда не слышала у тебя такого голоса.
— Наталья… Наталья… я уезжаю, очень далеко, на Север…
Молчание было глухое, тишина царила в трубке. Я думал, я надеялся, что она что-то скажет, но она ничего не сказала.
— Пойми меня, Наталья…
— Я понимаю, Саня, я все понимаю… и боготворю тебя.
Слезы, непрошеные и сильные, диким потоком хлынули из меня.
Я прижал трубку к труди и крепко зажал ее сверху.
Через несколько минут я успокоился, просто заставил себя: я знал, она ждала.
Прислонил трубку к уху.
— Да, извини меня, тут трубка… упала.
— Мы не увидимся больше?..
— Я уезжаю завтра. Так лучше, чем скорее, тем лучше. Иначе я не выдержу… Я не хочу, чтобы ты мучилась. Скажи мне что-нибудь, Наталья, на прощанье… пожелай.
— До свидания, Санечка…