Наталья
Шрифт:
— Пойти к врачу, сделать шесть уколов, и все дела.
— Да, на учет поставят. Мне еще только в вендиспансере не хватало лечиться.
— Давай, я тебе уколы сделаю.
— Ты умеешь?
— Мама говорит, что у меня очень легкая рука. Никому не дает колоть, кроме меня. Даже отцу.
— Ладно, другого выбора нет, попробуем. Но смотри, если игла сломается! Или еще что в твоих корявых руках случится!
На этом наше посещение бани заканчивается. Боре нельзя больше в парилку, а
Мы выходим из бани, выяснив, что у Бори триппер.
— Борь, но лучше ж ясность, чем темнота.
— Лучше бы это было у тебя.
— Ты добрый брат.
Записка так же белела в сумраке коридора, едва только мы вошли в дверь. Она не была, с грустью подумал я. Он зашел ко мне, включилась музыка.
— Ты что собираешься делать, Б.?
— Ты к отцу разве не едешь в гостиницу, он приглашал на обед сегодня в четыре.
— О, я и забыл совсем.
Я подумал.
— Что ты все время ждешь, дебильный? Так же рехнуться можно.
— Так получается.
Мне вдруг стало так тоскливо и одиноко. Не нужен я ей. И пора мне перестать ее ждать. Надо будет, приедет. А тут еще заиграла: «Close your eyes…» Я совсем раскис, сник, и глаза чем-то наполнились и потеплели, внутри стало горячо.
Боря отвернулся, выбирая кассету. И слава Богу, подумал я.
Мы выходим из метро, и Б., как всегда, спорит — какая сторона ближняя.
— Б., давай ты не будешь спорить, я все-таки это метро знаю лучше тебя.
Но он спорит. Мы выходим, как ему хочется, и сторона оказывается дальняя. Я же вам говорил, что от тоски чего только не выучишь в метро.
— Ну что? — спрашиваю я.
— Не раздражай меня, я больной, — отвечает он. И я думаю, что это правда.
На лифте мы поднимаемся в номер отца.
— Па, — с порога говорю я, — а у Бори триппер.
— Не вякай, — он пытается, чтобы его рука достала до моего затылка.
— Это правда? — спрашивает папа.
— Ага.
— Молодец, Борик, поздравляю! На всякую дрянь лезешь. Не можешь себе приличную выбрать.
— Да это его все, — он зыркает на меня, — черт-те кого выискивает.
— Но тебя не просил никто лезть на нее.
— Я ему то же говорил, — смеюсь я.
— Это кто такая? Та Вера, что ли, что жила с вами в одном подъезде и — гуляла.
— Тогда она не гуляла, — вступаюсь за Верку я.
Отец смеется:
— Но зато потом добрала.
— Чтоб она была несчастна! — раздражается Боря.
Отец кладет мне руку на голову и гладит меня.
— Я вижу, потомок знает, когда вовремя соскакивать надо. Тебе бы не мешало у него поучиться, как это делается.
— Я бы ему по уху поучился, чтобы
— Па, опять я!
— Ничего, Борик, поделаешь стрептомицинчика, и будет нормально. Как говорят, тот не мужчина, кто триппера не подхватывал.
— Это ты как уролог утверждаешь? — ехидничает Б., улыбаясь.
Отец прыскает.
— Нет, старые люди говорили.
— Понятно, — Б. многозначительно кивает.
— Ладно, пошли кушать, — говорит папа, — я проголодался.
Официантка берет у нас заказ и уходит.
— Как насчет пивка, Боря? — подмаргивает папа. Тот болезненно морщится.
Я смеюсь. Чисто нервный смех.
После обеда папа говорит ему:
— Однако, Борик, я смотрю, заболевание не повлияло на твой аппетит.
Мы все смеемся: в мире нет такого, что бы повлияло на Борин аппетит.
После обеда мы сидим в номере и играем с папой в «подкидного», это его любимая игра. Борик проигрывает, хотя и играет в эту игру сильно.
— Везет тебе, Боря, — говорит папа.
Тот грустно улыбается.
— Ладно, — говорит отец, — скрашу тебе существование.
Он достает бумажник в виде кожаного портмоне. Б. напрягается.
Отец вынимает красноватую купюру и говорит:
— Вот тебе десяточка, — он всегда деньги зовет ласково.
Б., по-моему, забывает про тридцать три триппера.
Поздно вечером мы возвращаемся. Не буду ждать, решаю я, завтра позвоню. И от этого мне становится легче. Я тороплю ночь взашей.
— Доброе утро, Наталья.
Ее голос немного, но удивлен:
— Доброе утро, Санечка.
— Мне надо увидеть тебя срочно.
Ее голос сразу тревожится:
— Что-нибудь случилось, Саня?
— Да, я не видел тебя три дня…
Ее голос становится ласковым:
— Санечка…
— Наталья?..
Ее голос задумывается:
— Хорошо… в четыре часа, где мы с тобой встретились в первый раз.
— Спасибо, Наталья.
— Не надо так говорить, Санечка. До свидания.
Трубка вешается. Мне радостно-грустно. Сегодня я ее увижу. Отчего мне все это напоминает агонию конца?
В Лужниках уже нет снега. Как тогда. Она опаздывает, я выхожу из дверей стеклянного метро и вхожу опять.
Наконец она появляется, опоздав на двадцать минут. Я ничего ей не говорю: у меня пусто и тревожно внутри.
Она касается моей щеки:
— Извини, Санечка. Я долго собиралась, хотела тебе понравиться.
Я беру ее за руку, и мы выходим наружу, направляемся к теннисным кортам.
— Наталья…
— Да, Саня?
— Я думаю…
— Что нам надо с тобой поговорить.