Наталья
Шрифт:
— В баню хоцетца. Пойдем?
Это я его к баням с парными приучил, сначала он считал меня сумасшедшим — ходить в баню, когда ванна есть. Но тут и ванны не было…
— Я не знаю, Б., я…
— Ладно, не придумывай, сегодня суббота, и, если я правильно понимаю, она не приедет, так что нечего ждать. Оставишь записку, мы через час вернемся. Давай одевайся. — И он стащил с меня одеяло и стоял ждал, неприятно улыбаясь.
— И зачем тебя, Борь, родили? Не понимаю.
Было холодно, мерзко
— И зачался, главное, из миллионов молекул, вариантов.
— Ты у меня повякай!
Я уже оделся, и он тащит меня к двери.
— Минуту. — Я взял ручку, лист и написал на нем:
«Наталья, мой брат утащил меня в баню. Я очень ждал тебя. Буду через час. Пожалуйста, подожди. Ключ в том же месте».
Я аккуратно воткнул записку, свернутую в четыре раза, и проверил, не упадет ли она вниз, потому что вдруг Наталья не заметит ее на полу и — уйдет, а брат в это время дергал меня за руку и говорил, что я шизофреник. Добавляя по дороге, когда оттащил мое тело от двери, что мне лечиться надо.
Уже у выхода из дома я еще раз оглянулся: записка торчала во мраке.
Мы садимся на троллейбус, чтобы доехать полторы остановки до Таганки. Лень идти. Я стою у дверей и наблюдаю за тротуаром, ведущим от метро на площади к моему дому: вдруг будет идти Наталья и я ее увижу. И еще: на пять минут меньше будет целого часа. Боря смотрит на меня и, так как я стою далеко, а он культурный, крутит пальцем у виска.
Мелькает кто-то в дубленке: это она. Я трезвоню в звоночек, и троллейбус резко останавливается.
— Ты что, сдурел! — орет мой культурный брат.
— Подожди у Таганки.
Я выскакиваю и несусь в открывшуюся дверь.
И догоняю ее.
— О, простите, девушка, я думал…
— Ничего, ничего, — она спешит дальше.
— Ну что, шизофреничный?
— Не она, ошибся.
— Идем скорей, я замерз.
Я плачу за билеты, у меня есть деньги, я вчера заезжал к папе вечером в гостиницу.
Мы раздеваемся. Покупаем у банщика веники и несемся в парилку: в предбаннике холодно.
Я парюсь до одурения и боли, забравшись к самому потолку, Боря чуть ниже, он не может высоко, непривычно.
После душа мы выходим и заворачиваемся в простыни, которые на нас любезно накидывает банщик, который знает меня и знает, что от меня получит.
Он приносит нам по бутылке холодного пива, спрятанного в какую-то холодную тумбочку. Я принимаю сразу полбутылки. Хорошо, благодать, просто второе рождение. Я всегда после парилки так себя чувствую. Как заново рождаюсь.
— Я сейчас, — говорит Б., — лицо умою, жарко.
Он уходит и возвращается. Очень быстро. Смотрит на меня и говорит:
— Санчик, у меня с конца что-то капает. Что бы это могло быть такое?
— Не знаю, но
— С Верондолиной.
Это он все-таки позарился на мою бывшую пассию, которую звали Веркой.
— Это тебя Бог наказал. Не возжелай подругу ближнего своего. Тем более — брата.
— Санчик? — У него такое печальное лицо, что мне становится его жалко.
— Борь, наверно, простудился, и смазка идет из канала. Я один раз тоже прибежал к отцу, так он рассмеялся и сказал, чтоб я не беспокоился — это чистая реакция канала на острую пищу, которую я ел, защитная. Может, у тебя тоже что-нибудь в этом роде?
— Нет, не думаю, — он убит, и грусти его нет конца.
— А как определяется?
— Покраснение вокруг отверстия, жжение в паху и на выходе, выделения из канала, резь бывает, хотя боль не всегда обязательна.
— Ты чувствуешь резь в канале?
— Да я уже и не знаю. Сам себе внушил или чувствую.
— А ну-ка, надави на него, — мы сидим в простынях на скамейке.
Он надавливает, и оттуда выделяется.
— Борь, ты это, того, ко мне с этим не приближайся.
Я улыбаюсь.
— Что тут смешного, идиот, брат умирает!
— От триппера еще никто не умирал!
— Может, это еще и не он, — рассуждает успокоительно он, сам для себя.
— Конечно, если его только назвать гонорея, то, возможно, это и не он, а что-то другое.
— И что за кретинский братец мне попался! — возмущается он. — Будешь много рассуждать, так сейчас подвинусь…
— Эй, — я вскакиваю со скамейки с простыней и инстинктивно берусь за пах. — Мне нельзя.
Он улыбается, видя мою руку.
— Почему это тебе нельзя? Значит, мне можно, а тебе нельзя?!
— Потому что Наталья…
— Но твоя Верка меня наградила.
— Никто не просил тебя лезть на мою Верку, тем более после такого перерыва, мало ли с кем она переспала. Я тебе говорил, чтобы ты «пробовал» тогда, когда она была у меня и не гуляла.
— Так все-таки твоя Верка меня наградила. — Он считает, что это успокоение, и успокаивается.
— Что ж мне теперь твой триппер забрать у тебя?
— А почему бы и нет! — он встает и двигается на меня, распахивая простыню.
— Борь, перестань, — говорю я, отодвигаясь. Инстинкт просто. Он приближается. — Борь! — Он все равно движется на меня. Я отскакиваю дальше: — Клянусь, сейчас на всю баню заору, что ты трипперный. Мужики шайками забросают.
Он успокаивается.
— Санчик, что же делать? — У него опять грустное лицо, печальные глаза.