Насты
Шрифт:
Я снабдил соответствующим комментарием, сам кипел, когда заливал в ютюб, даже руки тряслись, но проверил, как смотрится, разослал всем линки.
За сутки посмотрело двести семьдесят тысяч человек, и на другой день на мой призыв выйти на улицы и показать, что мы с таким произволом не смиримся, откликнулись согласием около ста тысяч человек.
Не знаю, по всем прикидкам в таких случаях выходит меньше половины, но на этот раз получилось почти наоборот: на улицы выплеснулось чуть ли не сто пятьдесят тысяч, а еще несколько десятков тысяч явились
То, что за это время сбили с ног и зверски избили несколько десятков полицейских, никого не задело, этим гадам так и надо, пусть отдохнут со сломанными ребрами и выбитыми зубами в больницах. Они за это жалованье получают, да и вообще ментов не жалко, как и всех, кто служит режиму…
Руководство МВД заявило, что полицейские, виновные в избиении того человека, отстранены от должности и помещены под арест, проводится служебное расследование. Это мало удовлетворило протестующих, нас устроит разве что публичная казнь через четвертование с пытками на Лобном месте Красной площади, так что очень быстро протесты перешли в избиение государственных служащих, кое-где начались поджоги и даже грабежи.
Полиция и ОМОН при таком количестве протестующих остались в меньшинстве и уже не пытаются вытеснять кого-либо, а группируются либо возле своих участков, либо правительственных учреждений, те надо охранять во что бы то ни стало.
Парни забрасывают их булыжниками и асфальтовой плиткой, что всегда под рукой, а также бутылками с зажигательной смесью, а полиция отвечала редкими свето-шумовыми гранатами. Применяла бы чаще, но это штуки дорогие, завозят редко, а поднять с земли брошенные в них булыжники и швырнуть обратно – устав не позволяет.
Дудиков позвонил, сказал с придыханием:
– Это перелом!.. Анатолий, это перелом!
– Вижу, – ответил я солидно.
– Они уже не справляются с ситуацией, – сказал он быстро. – Полицейских и ОМОНа не хватает!..
– Вызовут армию?
Он так затряс головой, что мой скайп передал только смазанное изображение.
– По нашим прикидкам… не решатся!
– А что им мешает?
– Отсутствие воли, – объяснил он. – И страх…
– А чего бояться? – спросил я.
– Суда, – пояснил он. – Страсбургского, Гаагского, еще какого…
– Китайцы не испугались, – напомнил я.
– Китайцы ничего не боятся, – сказал он, помрачнев, – у них там свой мир, а Россия все еще стремится быть Европой… любой ценой, любой ценой.
– На чем ее и поймали, – ответил я. – Мы сейчас распланировали, как продолжать наши акции и ночью, не давая властям передышки. Но скоро, чувствую, все может выйти из-под контроля.
Он сказал с нажимом:
– Анатолий, ни в коем случае не препятствуйте взрыву народного негодования!
– Я?
– Не становитесь, – сказал он жарко, – защитником прогнившего режима власти. В некоторые случаях мягкость сыграет вашим противникам на руку!
– Но если выйдет из-под контроля, – сказал я в сомнении, –
– И пусть!
Я уточнил:
– Всякие любители пограбить.
Он развел руками, лицо на экране чуть помрачнело, но взгляд оставался тверд.
– Не без этого, – сказал он сухо, – но нас несколько оправдывает, что в России такая уникальная ситуация…
Я сказал горько:
– А что у нас не уникальное?
Он вздохнул.
– Верно. Здесь практически нет предпринимателей, что честно открыли свое дело. И на честно заработанные деньги! Эти все ювелирные магазины на центральных улицах… практически все из украденного у государства!
– У народа, – уточнил я.
Он сказал быстро:
– Спасибо, очень верное уточнение. И «грабь награбленное», как ни осуждай, но имеет право на жизнь, если нет другого пути вернуть свое из рук грабителя обратно.
– Согласен, – сказал я.
– У вас нет олигархов, кто честно бы нажил свой капитал! Более того, даже магазины, открытые иностранными фирмами, практически все… на мафиозных деньгах, спрятанных за пределами своих стран! И пусть грабить их незаконно, однако… Бог видит, это незаконно по человеческим меркам, но все-таки справедливо!
Я вздохнул, сказал с сомнением:
– Да, это снимает чувство вины… Что ж, мы им самим устроим Варфоломеевскую ночь! И ночь длинных ножей.
– России нужно пройти через это, – произнес он с глубоким сочувствием. – Слишком много грязи накопилось. Слишком много мусора. Слишком много несправедливости.
Слишком много несправедливости, повторял я про себя. Это я чувствовал и чувствую все время, потому изнутри и жжет этот неистовый огонь, потому и стучит сердце, требуя отмщения…
Глава 10
Май прошел в митингах протеста, шествиях, демонстрациях, где власть постоянно применяет политику полукнута и полупряника, что лишь раздражает всех по обе стороны баррикад.
Я теперь в офисе показывался редко, мотаюсь по Москве, инспектируя местные подразделения, обеспечивая бейсбольными битами, ящиками с уже готовыми бутылками с зажигательной смесью, поддерживая и подбадривая, скупо снабжая деньгами и туманно намекая, что скоро получим намного больше.
Трудно вообразить, как острая заинтересованность может из самых анархиствующих и непослушных создать дисциплинированные и хорошо организованные отряды.
Конечно, такое продлится недолго, к тому же каждый волен уйти, но раз уж пришел, то выполняет все с рвением и жаждой сделать больше, только прикажите!
Эти отряды самообороны, как мы их называем, хотя вообще-то они для нападения, быстро и умело перемещаются по городу, с азартом вступают в стычки с полицией.
Когда неповоротливые власти перебрасывают туда усиленные подразделения, те застают только горящие автомобильные покрышки посреди улицы и мусорные баки, а также усыпанные разбитым стеклом витрин тротуары.