Насты
Шрифт:
– Общество усложняется, – сказал я, – его все труднее понять тем, кто не привык напрягать мозги. А таких, как понимаете, абсолютное большинство. Защитный рефлекс у всех, понятно, один: что не понятно простому человеку сразу, то, с его точки зрения, – говно.
Данил пробурчал:
– Конечно, говно! А что, не так?
– Вот-вот, – сказал я рассудительно. – Будь мы пожилыми пердунами, ну так лет по сорок, то просто сказали бы, что говно, и на этом успокоились. Но мы, молодые и дерзкие, отважные и бесшабашные, мы лица с активной гражданской позицией, потому все, что нам не нравится, можем и должны обосрать… что и делаем… по зову совести и внутреннего долга! Это наш отважный
Грекор слушал с интересом, хохотнул, сказал довольно:
– А что это за достижения, если их можно обосрать?
– Настоящее не обосрешь, – поддержал Данил.
А Зяма поддакнул:
– А так как нам удается обосрать все, то у этого мира нет подлинных ценностей. Их создадим мы, только мы и только мы!
Данил поинтересовался:
– А почему ты считаешь, что срунов будет все больше? Из-за телепередачи?
– Ага, заинтересовался? – сказал я. – Нет, та передача только чуточку ускорила. Я уже говорил, во-первых, инет дал возможность всем действительно свободно выражать свои мысли, идеи, взгляды, вкусы, желания и потребности. Действительно свободно – это значит, что пишешь и говоришь под ником, и никакая полицейская сволочь не узнает, кто ты и что на самом деле, не придет к тебе домой и не настучит по хитрой рыжей морде. И вот когда все это поняли… нет, когда это наконец до всех дошло, тут-то сруны с изумлением и радостью увидели, что они, оказывается, не одиноки. Когда они приходили на чей-либо сайт посрать, то чаще всего обнаруживали его уже засранным, загаженным так, что самим бы не утонуть в говне!
– А вторая причина?
– А во-вторых, – сказал я размеренно, – мир усложняется слишком быстро. Кто его понимает с ходу, тот, безусловно, одаренный от природы. Остальным надо долго и упорно учиться. Но учиться, да еще долго, никто не желает, кроме совсем уж свихнувшихся идиотов вроде меня. Вот и получается, что с каждым годом… нет, с каждым днем срунов будет больше и давление их на мир станет ощутимее. С ними… с нами придется считаться всерьез. Тем более что свобода слова дадена всем, а голос академика и голос сруна при голосовании это два одинаковых голоса с равными правами.
Данил крикнул:
– Вот троллейбус!.. Нажмем, а то еще три остановки…
Мы перешли на бег, успели, водила придержал перед нами двери, я тут же шепотом велел не портить кожаные сиденья. Во-первых, нас могли и не ждать, а самое главное – кроме нас никого, так что вычислить, кто порезал сиденья и спинки, проще простого.
Зяма отдышался, спросил деловито:
– Под каким лозунгом выйдем? Не люблю как-то, когда мне по хитрой рыжей морде… Это Данил обожает!
Я подумал, сказал уверенно:
– Под лозунгами Интернационала!.. Это заодно привлечет симпатии стариков. Всем срочно разучить «Интернационал»…
Грекор сказал хвастливо:
– А я и сейчас первые строчки помню!.. У меня дед все еще напевает… Весь мир насилья мы разрушим, ну а затем…
Данил сказал с восторгом:
– Круто! Они еще тогда ломали систему?
– Ее всегда ломали, – сказал я. – Но окончательно разломаем только мы!.. И весь мир станет свободным. И даже вольным.
Утром мы, не уточняя, кто участвовал в ночной вылазке против системы, сообщили на коротком брифинге о том, что сделала некая группа, выразив протест правительству в виде трех разгромленных троллейбусных остановок, разбитой витрины аптеки и уничтоженных бесследно брандспойтов, отозвались с большой похвалой о героях, что сумели затопить две улицы
По такому победном поводу заказали пиццы вдвое больше, Гаврик смотался за пивом. Он уже прижился у нас, с гордостью сообщил, что к своей подписи всегда делает приписку, которой несказанно рад: «При любом строе я – анархист, при любом режиме – партизан!»
– Это очень важная составляющая настизма, – объяснил он нам, когда продемонстрировал первый раз. – Здесь ключевые слова «при любом»!
Зяма спросил коварно:
– А если строй самый что ни есть лучший и справедливый на свете?
– Все равно! – сказал Гаврик уверенно и шмыгнул носом.
– А если, – спросил Зяма, – режим учитывает все свободы и привилегии граждан?
Гаврик заявил гордо и возвышенно:
– Мы все равно должны быть против, разве не так?.. Мы не можем позволить быть изнасилованными даже добром, как сказал Бердяев!.. Мы должны иметь право даже на гнусность и настизм, потому что мы – люди, а люди – не ангелы… мы лучше ангелов!
Валентин слушал их внимательно, сказал вдруг:
– А я взял себе подпись: «Если тебе дадут линованную бумагу – пиши поперек!» Тоже клево!
Данил расцвел улыбкой так широко, что его рожа заполнила все комнату.
– Братишка!.. Я эти слова Хуана Хименеса сам хотел себе взять!.. Но ты интель, тебе это идет больше, а я чегеварец, мне нужна кровь!
Сейчас, поедая пиццу и запивая баварским пивом, мы бахвалились подвигами, Грекор вдруг хлопнул себя по лбу и вскрикнул:
– Да, вспомнил!.. Пушкин тоже наш!
– Еще бы, – ответил бодро Данил, а потом поинтересовался: – А с какого перепугу?
– Да память сработала, чем нам в школе темя долбили, – ответил Грекор. – Ну, где мальчики кровавые в глазах, помнишь?
– А-а, – сказал Зяма, – это про царевича Дмитрия, который упал на нож из-за эпилепсии? Евреи подтолкнули, как иначе?
Грекор отмахнулся.
– Пушкин не стал докапываться, кто виноват, а сразу заявил, что царевича власти зарезали!.. Это в нашем духе. Неважно, как и что, все равно власть виновата! В Кремле сидят одни убийцы! Детей режут, с мигалками ездиют!
– А еще он про попа и лысого написал, – напомнил Данил.
– Это он для народа попроще, – пояснил Грекор. – Простой народ видит все зло только в толстых попах и с пудовыми крестами на пузе. А если попы вдруг похудеют и перестанут на «Мерседесах» гонять по раздельной полосе, то народу по фигу будет, РПЦ или что-то другое.
– Пушкин гений, – сказал Валентин уважительно. – Задействовал все слои общества. Так и надо работать!.. И работал в верном направлении. Помните его разбойника Дубровского? И как они людей в доме живьем спалили?.. Классно, да?.. Тот, кто пытался или попытается отразить правдиво образы пиратов, Робин Гуда, Кармалюка или любых других бандитов – потерпит поражение, потому мудро Пушкин разбойника сделал благородным красавцем, а власти – чудовищами.
– А наоборот не мог?
– Нет, – сказал Валентин с непонятным торжеством, – в нас самих столько говна в каждом, что нравится сопереживать разбойникам, а не шерифам! Бандитам, а не полиции, мушкетерам, а не гвардейцам. Тот, кто попробует назвать пиратов и Робин Гуда ублюдками, достойными только виселицы, будет обращаться к уму, а когда мы жили по уму? У нас все на симпатиях, на сопереживании к себе подобным… И хотя мы сами не выполняем задания, как наемные убийцы, но с наслаждением смотрим про них фильмы, потому что в каждом из нас сидит это подлое желание просто убивать несогласных с нами, а не цацкаться. И мы их нередко убиваем… в мыслях.