Наследство
Шрифт:
Только двое – Бобров и бригадир Дрёмов – проголосовали против исключения Плахова из колхоза. Видно, и в самом деле плетью обуха не перешибёшь. Злая мысль мелькнула в голове, – а может быть, Дунаеву такие, как Плахов, и вовсе не нужны? При безропотной покорности легче жить припеваючи…
На шкафу увидел Бобров покрытую пылью папку, ту самую, в которой собраны материалы Николая Спиридоновича, и усмехнулся: видимо, не нашлось времени у председателя прочитать, лежит на том же самом месте. И выходя из кабинета, он, повернувшись к Дунаеву, спросил:
– Возьму?
– Возьми, возьми,
Он возвращался домой на закате. В разрыве туч перед самой землёй показалось воспалённо-красное солнышко, и Евгений Иванович с тихой грустью улыбнулся: видимо, даже светилу стыдно за земные дела.
Около своего дома на лавочке сидел Николай Спиридонович, и Бобров завернул к нему. Было немножко странным видеть его в валенках – на улице сухая, обжигающая теплынь, какая устанавливается в уборку, с полей плывёт запах свежеобмолоченной соломы. Даже рубашка приклеилась к телу, а он в валенках печётся.
– Проклятый ревматизм одолел, – уловив его взгляд, проговорил Николай Спиридонович, протягивая руку. – Заметил я, Женя: как уходит человек на пенсию, так на него болячки сыплются, как чирьи от простуды. Может быть, механизм какой в организме выключается? Как у трактора датчик?
– Не знаю, – засмеялся Бобров.
– Понятное дело, – продолжал Белов, – откуда тебе знать? Человек ты молодой, здоровый… Правда, вид у тебя не жениховский. Достаётся?
– Не без того…
– Агрономский хлеб тяжёлый, по себе знаю. Захотелось излить душу, и Бобров рассказал о сегодняшнем заседании.
– Да они что там, с ума посходили? – Николай Спиридонович даже привскочил, но, ойкнув, опять плюхнулся на лавку. – Степан лучший механизатор, землю нутром чует. Эх, временщики неумные, что ворочают. Ну и куда он теперь, Степан? Хорошего человека от земли отвадили…
– Узнаёте папку? – спросил Бобров.
Старик кивнул головой, и Евгений Иванович изложил ему своё решение – опубликовать заметки в областной газете.
– Нет, Женя, – Белов энергично замахал руками. – Я прошлый раз тебе об этом говорил и сейчас повторю: сам берись. Тебе и карты в руки. А наблюдения тебе дарю.
Они поговорили ещё несколько минут, и Бобров заспешил домой. Хотелось немедленно сесть к столу, написать резкую статью о бедах русского чернозёма, набатным колоколом напоминающего о своей незащищённости. И обязательно о судьбе Степана, чей труд мог бы сослужить добрую службу земле, если бы утвердить на ней крестьянина как рачительного хозяина.
Профилакторий открывали в конце августа. На исходе лета ещё иногда случаются такие дни, когда улягутся ветры, уютная тишь по-кошачьи мягко ляжет на усыхающую траву, на бурую стерню пустеющих полей, на успокоенный, жадно впитывающий про запас последнее тепло лес, готовящийся к долгой зимней стуже.
Именно такой день выдался в последнее воскресенье августа, и Егор, торопясь на Струительный, с удовольствием отметил: расстаралась погодка для такого события. Даже солнце, какое-то облегчённое, яркое, скользит плавно в небе, как по воде, пронзает тело насквозь, заряжает бурной энергией.
Профилакторий можно было открыть и раньше,
Но с доводами Егора о том, что не стоит будоражить колхоз в горячую пору уборки, она всё же согласилась. Правда, выговорила себе право забрать нескольких молодых колхозниц для работы санитарками и горничными.
– Этак, Елена, – смеялся Егор, – ты меня без доярок оставишь. Коров некому будет доить…
– Я не виновата, Жора, – она глядела на Егора ласково, но пронзительно, точно впиваясь в лицо, – сам пригласил… на работу. Теперь прислушивайся да помогай…
Егор кивал головой, с хрипом втягивал в себя воздух, будто в горло ему вонзились острые пальцы Елены. Но в душе был рад, что рядом оказалась эта женщина, милая и необходимая, как глоток освежающей влаги, и с ней самые неодолимые преграды можно проскочить легко, играючи.
После отъезда Ларисы стало проще исчезать из дома, и практически всё время Егор ночевал в профилактории.
Правда, он не хотел вызывать нездоровый интерес к своей персоне (слава Богу, и так хватает разговоров) и после работы ехал домой, чтоб и шофёр, и соседи знали и могли при случае подтвердить: Егор Васильевич – сама порядочность.
Егор с трудом дожидался темноты, суетливо расхаживая по гулким комнатам, а потом выводил из гаража машину, гнал в лес, вцепившись вспотевшими руками в руль, и точно растворялся до утра в густой мохнатой темноте.
Самыми тяжёлыми были утренние часы, когда оживало небо, наполнялось тёплым светом, и он проникал в домик Елены, струился по комнатам. Надо было вскакивать, торопливо бежать к машине, но, кажется, каждая клеточка тела протестовала, требовала покоя. Егор поднимался с большим трудом, начинал махать руками, словно разгонял перед собой зыбкую пелену сна, и становилось немного легче: оцепенение таяло под теплотой летнего утра.
Сегодня Егор ночевал дома, в тоскливых комнатах, где в каждом углу повисла скука, но всё равно выспался отлично. Впереди у него был напряжённый день, на открытие приедет много гостей, и ему надо быть добрым и энергичным, таким, каким его знают. Должен приехать и Безукладов. Два дня назад, когда ему позвонил Дунаев и пригласил к себе, Сергей Прокофьевич воскликнул радостно:
– Одолел?
– Да…
– Ну, тогда жди…
Одно смущало Егора – мало будет колхозников на этом празднике. Он хотел мобилизовать весь колхоз, но бригадиры воспротивились – уборка ещё не закончилась, в поле шёл осенний сев, скирдовка. Они в один голос просили не трогать людей.
– Ладно, – махнул рукой Дунаев, – и без вас обойдёмся. Вот конторских девчат мобилизуем.
Егор приехал на Струительный в половине десятого, а через полчаса собрались и гости. С удовлетворением наблюдал Дунаев, как к ограде бесшумно подкатывали легковушки. Значит, районные чины не погнушались его приглашением. Теперь скоро и Сергей Прокофьевич должен появиться.