Наследство
Шрифт:
— А наш-то, вы знаете, опять болен, — успела сказать старушка, имея в виду главного редактора. — Опять был сердечный приступ. Да какой сильный. Ну да они вам все расскажут, — безнадежно сказала она (безнадежно оттого, что была уверена, что эти двое сейчас выдадут постороннему, в сущности, человеку все редакционные тайны) и, подергивая головой, погрузилась опять в свои бумаги.
Уведя Муравьева в укромный, обитый по стенам и потолку материей загончик редакционной машинистки и усадив на пустовавший ее стул с плоской подушечкой (машинистка сегодня была выходная), они сели против него, один на стол, другой в продавленное кресло (целых кресел в редакции, кажется, отроду не бывало) и придали лицам печальное и строгое выражение, приличествующее разговору о погибающем, затравленном
Посидев немного с постной миной, толстяк Матвеев в силу природного жизнелюбия сказал, что надо надеяться на лучшее, хотя все очень трудно, а сам он только что похоронил мать, и брат его находится в психиатрической лечебнице. «Я страшно измотался за последнее время», — поведал он, благодушно улыбаясь и сияя румянцем гладких щек. Муравьев знал, что это один из самых добросовестных людей в журнале, а то и вообще на свете, и ему можно верить. Но бывшему ученику показалось, что толстяк самим видом своим все равно дает слишком упрощенное представление о разыгрывающейся здесь трагедии.
— Я все-таки не понимаю, каковы основания для такого оптимистического взгляда, — проскрежетал он. — Главный редактор лежит в клинике и вряд ли оттуда выйдет.
— Почему, почему?! — в отчаянии заломил руки добрый толстяк.
— Ты сам это знаешь не хуже меня. Редакция в руках негодяя.
Толстяк опять попытался протестовать.
— Ты знаешь это не хуже меня, — отрезал другой, взглянув на него с той ненавистью, какая бывает вызвана только различием идеологий. — Ну хорошо, скажем, не негодяя, а человека… сомнительного… Слушайте, господа, — вдруг тихо сказал он, и взгляд его сделался мечтательным, — а может, мы сейчас пройдем «на уголок»? И поговорим там обо всем? — (Муравьев помнил, что на уголке помещалась пивная, где часто коротали время работники журнала.) — Нет? А жаль, — вздохнул он, и его лицо стало безвольным.
Негодяем и сомнительным человеком называл он руководившего журналом в отсутствие главного редактора его заместителя. Муравьев немного знал того. Тот был, так сказать, интеллигентом в первом поколении, из деревни, чудом выучившимся и окончившим незадолго перед войной университет в Саратове. Он был не без способностей, трудолюбив, упорно образовывал себя и обладал, как не раз убеждался Муравьев, еще каким-то врожденным пониманием проблем, доступных лишь изощренным, отягощенным культурой умам. Это был тип русского американца, то есть человек с неизвестно откуда взявшейся деловитостью, любовью к хорошо сработанной вещи, будь то железнодорожный мост, стол, журнальная статья или политическая интрига, и отвращением к тому, что называется русской халтурой и разгильдяйством. Еще перед войной он начал делать быструю карьеру в Министерстве просвещения, занимаясь вместе с тем и общественной деятельностью, и уже тогда злые языки поговаривали, что его участие в прогрессивном демократическом движении вызвано единственно желанием нажить себе политический капитал, а не настоящей приверженностью идеалам свободы. Уверяли, что он якшается с отпетыми реакционерами и черносотенцами, и чуть ли не с тайной полицией и что если бы только ему это было выгодно, он сам немедленно стал бы реакционером. После войны, в эмиграции, это мнение о нем продолжало держаться.
Разговор на минуту был прерван: в комнатку вошел тот самый аскет из коридора, так и не снявший пальто. Обведя всех не соответствовавшим его суровому виду жалостливым собачьим взглядом, почтительно поздоровался с Муравьевым и снова спросил со своей странной надеждой:
— Ну что, братцы, плохо дело?
— Вот он сейчас подтвердит! — тотчас же встрепенулся обличитель. — Скажи, ведь правда же это человек сомнительный?
Но аскет, севши чуть не с ногами на стол, только прикрыл глаза, по-детски обнял худые свои колени и ханжески простонал:
— Не знаю, я ничего не знаю. Кто бы мне все объяснил. Вы, Муравьев, не можете, а?
Раздосадованный этим разнобоем в своем же кругу,
— Он вые…т нас всех вместе и каждого в отдельности! — (Муравьев только сейчас заметил, что бывший ученик его с утра уже немного принял.) — Он нас всех вые…т, помяните мое слово. Но тогда уже будет поздно. Мы должны сплотиться… Должны сказать свое слово. С нашим главным мы привыкли, что играем в одну игру, теперь мы должны понять, что с новым руководством у нас разные линии. Это надо показать ему сразу же! Это страшный человек, поймите!
Внезапно он остановился: чудовищное подозрение охватило его, расширенными, совсем уже пьяными глазами он впился в лицо Муравьева.
— Позвольте, — задохнулся он. — А вы, вы зачем приехали? Это он вас вызвал! Нет? Скажите правду, почему вы не хотите сказать нам правду?
Добрый толстяк, совершенно сконфуженный таким поведением, бросился его успокаивать. Аскет сидел, обняв колени, покачиваясь, с задумчивым просветленным лицом. К счастью, в это время, приоткрыв дверь, седенькая старушка (с тревогой) сообщила, что «он пришел» и ждет Муравьева. Сокрушенный своим прогрессистским горем, бывший ученик почти лежал, уронив голову на подлокотник продавленного кресла.
«Страшный человек», фамилия ему была Попов, встретил Муравьева еще в коридоре. У него был вид расторопного маленького деревенского печника, пышные вьющиеся кудри, теперь уже с проседью, зачесанные на косой пробор, и сердечная тихая повадка в обращении, какая бывает только у старых царедворцев или у людей, долго проработавших в партийном аппарате. Муравьев не испытывал к нему особого недоверия: ему казалось, что — карьерист этот человек или нет — он все равно слишком любит хорошо сработанную вещь и слишком много понимает, так что эта любовь и это понимание в конечном счете всегда пересиливают у него любые другие чувства, зачастую вовсе не принося ему никакой выгоды. Муравьеву казалось также, что тот должен как-то ощущать это муравьевское к нему отношение, должен видеть, что Муравьев может оказать ему поддержку. Действительно, Попов был как будто рад гостю. Мягко улыбаясь, он внимательно слушал о Германии, об университетских немцах, рассказать о которых Муравьев счел необходимым, прежде чем перейти к разговору о своих, русских. Скоро Муравьев, однако, заметил, что слушатель чем-то обеспокоен, что, более того, его беспокойство все возрастает. В какой-то момент Муравьев даже подумал, что Попов его не слышит, но нет, тот не упускал, по-видимому, ничего, переспрашивал, кстати смеялся. И в то же время что-то не переставало волновать его, хотя он внешне старался не обнаружить этого, от напряжения лицо его деревенело, и — телепатически — за стеной в проходной комнате перед кабинетом все увеличивалось, вероятно, волнение седенькой старушки, которая уже дважды заглядывала к ним в немом испуге.
— Националистические партии, русские эмигрантские или германские, — говорил Муравьев, — по моему глубокому убеждению, имеют и могут иметь только одну-единственную цель: постепенно подавляя оппозиционные демократические силы, бесчестя их, играя на их противоречиях, подготовить Европу, и прежде всего Германию, к предстоящей войне. Их деятельность, их пропаганда не может иметь никакой другой цели, никакого другого смысла и оправдания. Они без колебаний взяли на себя право принести в жертву идеалы свободы, справедливости, они готовы даже на преступления, и все это во имя одной цели — во имя необходимости воспитать народ, молодое поколение для войны. Как только отпала бы идея войны, так сразу же вся их философия оказалась бы совершенно бессмысленной и никому не нужной. Но эта война невозможна…