Наследство
Шрифт:
— Я помню, ты тогда орала и завывала, как гарпия.
— Я за тебя переживала, — замечает Бет, еле заметно дернув плечом. — А теперь ты только и знаешь, что переживать за меня. Но только не сегодня. Ну почемуя должна остаться? Ты же не можешь не видеть, что… мне вредно быть здесь!
— Нет, я… мне казалось, тебе это, наоборот, поможет. — Я заставляю себя произнести эти слова.
— Что ты хочешь этим сказать? — Ее голос звучит мрачно.
У меня учащается пульс.
— То, что сказала. Ты не должна бежать от этого, Бет! Пожалуйста! Если
— Нет! Я уже говорила, и не один раз. Ни тебе и никому другому!
— Но мне-то почему? Я твоя сестра,Бет, что бы ты мне ни сказала, я не стану любить тебя меньше… что бы я ни узнала, — говорю я твердо.
— Так вот, значит, о чем ты думаешь? Что я пытаюсь скрыть что-то недостойное, какую-то свою мерзость? — шепчет она.
— Нет же, Бет, так я совсемне думаю! Ты меня просто не слышишь! Но ты действительно что-то скрываешь — этого ты не сможешь отрицать. У меня нет от тебя секретов!
— У всех есть свои секреты, Эрика, — обрывает Бет.
Она права, и я отворачиваюсь:
— Все, чего я хочу, — сделать так, чтобы это место больше нас не мучило…
— Отлично! И я хочу того же самого! Так давай сделаем это — уедем отсюда.
— Это разныевещи, Бет! Посмотри на себя — с тех пор, как мы здесь оказались, у меня такое чувство, будто по соседству живет призрак! Ты… несчастна и хочешь, видно, остаться в таком состоянии навсегда! — Я почти кричу.
— О чем ты говоришь? — выкрикивает в ответ Бет, в ярости размахивая руками. — Это же тынастаиваешь, чтобы я оставалась тут, ты хочешь сделать меня несчастной! Я и приехала сюда только потому, что ты меня уговорила!
— Я добьюсь своего, я устраню то, что на тебя давит, Бет, что бы это ни было. И я точно знаю, это находится здесь. Оно здесь, в этом доме, — не уходи от меня! — Я хватаю сестру за руку, останавливаю.
Побледневшая Бет тяжело дышит и не смотрит мне в глаза.
— Если ты меня не пустишь, я тебе не прощу. Не знаю, что я сделаю, — произносит она дрожащим голосом.
Пораженная, я выпускаю ее руку, хотя она явно говорила о другом. Мне страшно подумать о том, что она может сделать. Решимость моя тает на глазах, но я держусь из последних сил.
— Прошу тебя, Бет. Останься здесь, со мной, пожалуйста. Ну, хоть до Нового года. Давай просто… попробуем разгадать, что бы это ни было.
— Разгадать? — горьким эхом откликается она. — Это не ребус, Эрика.
— Понимаю. Но мы не можем больше жить, как жили раньше. Нам дан шанс,Бет, у нас есть шанс все исправить и расхлебать наконец эту кашу.
— Бывают такие вещи, которые исправить невозможно, Эрика. Чем скорее ты это поймешь, тем лучше, — шепчет она. В глазах ярко блестят слезы, но вот она поднимает на меня взгляд, и я вижу в нем негодование. — Ничего уже не изменить!
Выкрикнув последние слова, Бет уносится прочь. Я немного задерживаюсь прежде чем пойти за ней, и только сейчас замечаю, что вся дрожу.
Оставшуюся
Генри однажды заставил ее просидеть взаперти несколько часов. Оставил ее одну, в ловушке. И снова втянул в это меня. Я, видимо, была совсем маленькой — Кэролайн еще была жива. В тот же день, но раньше, она выехала из своей комнаты на террасу. Кресло-каталка у нее было старомодное, плетеное, громоздкое, никакого серебристого металла, никакого пластика. Оно скрипело на ходу, поблескивали тонкие спицы, но Генри утверждал, что это скрипит сама Кэролайн, потому что слишком стара и высохла, как мумия. Я знала, что это чушь, и все же каждый раз, стоило мне услышать этот звук, невольно представляла себе, как трескается бумажная пересохшая кожа. Мне казалось, что ее волосы рассыплются в пыль, если их потрогать, что древний язык во рту скукожился и стал твердым как деревяшка. Нас никогда не заставляли целовать ее, если сами не захотим. Мама за этим следила, слава богу.
К тому времени Кэролайн уже совсем одряхлела, но погода в тот день была прекрасная, и все были в доме — Клиффорд с Мэри, мои родители. Ее вывезли на каталке к столу, подали обед на подносе, который вдвигался в специальные пазы в кресле. Экономка подала суп в белой фаянсовой супнице в форме кочана цветной капусты, а на столе уже стояли картофель, салат и ветчина. Мне сделали замечание за то, что я макала пальцы в растопленное масло на дне блюда с картошкой. Мередит помогала Кэролайн, иногда просто кормила ее с ложечки, как ребенка. При этом Мередит сосредоточенно хмурилась, плотно сжав губы. Волосы у Кэролайн были совсем реденькие. Сквозь них просвечивала кожа, которая действительнонапоминала бумагу. Она не участвовала в беседе за столом, а я сидела, уткнувшись в тарелку. Лишь однажды Кэролайн вступила в разговор, и, хотя голос оказался громче, чем я предполагала, слова выбирались на волю с трудом и скрипом.
— Этот человек, Динсдейл, еще жив? — Задав вопрос, старуха уронила вилку, как будто держать ее и одновременно говорить было для нее слишком трудно. Вилка громко брякнула, ударившись о плитки пола.
— Нет, мама, — ответила Мередит, а я вспыхнула, так как знала, что на самом деле в двухстах метрах от места, где мы сидели, живет множество Динсдейлов. Но я бы ни за что не заговорила за столом.
Кэролайн дрожащим высоким голосом издала тихий звук, который мог означать все что угодно. Например, удовлетворение.