Наследники
Шрифт:
Этим и ограничивались потрясения, которые приелось пережить Пустынину за последние нелегкие для страны годы.
По окончании второй академии Федор Илларионович был вызван в Главное управление кадров.
— Придется вам, полковник, послужить в войсках. Пора! — сказал ему начальник управления.
— Слушаюсь!
— Поедете пока командовать полком. В этом полку вы когда-то служили. Мы постарались учесть и это обстоятельство.
— Лучшего я и желать не могу, товарищ генерал! — твердо сказал Федор Илларионович.
— Ну и отлично. Завтра приходите за предписанием. Приказ министром уже подписан.
— Слушаюсь…
— Отчего ж нельзя? — И начальник управления точно указал пункт.
— Хорошо. Спасибо, товарищ генерал, — уже не столь твердо промолвил Пустынин и, отдав честь, вышел в коридор.
…Что? Что могло встревожить его?..
Если здраво рассудить, Федору Илларионовичу самому следовало бы попроситься в те края и до отставки послужить годика три в войсках, подальше от Москвы, а потом уж, как говорится, с чистым сердцем и на покой. «Оклад там, вероятно, подходящий, с надбавкой за отдаленные места. Один год службы засчитывается за два. Встретят там, конечно, хорошо — ветераны дивизии на вес золота…»
— Ничего страшного! — вслух проговорил Пустынин, выйдя на улицу. И повторил увереннее: — Ничего!
Немалой долей своих успехов Федор Илларионович Пустынин был обязан безупречной биографии, которой очень гордился. В самом деле: у одного, глядишь, по линии быта не все в порядке — жену бросил; у другого — другое: выпил лишку и наскочил на офицерский патруль, а в результате выговор по служебной, а ежели коммунист, то и по партийной линии; у третьего — ЧП в подразделении, и его снимают с должности как «не соответствующего» оной, понижают в звании, а то и вовсе увольняют в запас. В личном деле полковника Пустынина не было таких позорных пятен, свидетельствующих о живучести пережитков капитализма в сознании людей…
Федор Илларионович сидел в кабинете генерала Чеботарева совершенно спокойный, и лицо его, строгое и даже немного торжественное, выражало душевное состояние человека, для которого заполнение анкет было актом в высшей степени приятным, до того приятным, что он решительно не понимал большую часть взрослого человечества, испытывавшую во все времена какую-то хроническую нелюбовь к такого рода занятиям. Сперва Пустынин беспокоился, что сам генерал Чеботарев не станет знакомиться с его личным делом и перепоручит это кому-нибудь из подчиненных. Но комдив никому не перепоручил, решил знакомиться сам, и это было, конечно, очень хорошо, потому что генерал тотчас же и узнает, какое великолепное пополнение получил офицерский состав его дивизии в лице полковника Пустынина. Заранее предвкушая приятную беседу, которая должна последовать после того, как генерал просмотрит документы, заключенные в толстую голубоватую папку, Федор Илларионович следил за лицом Чеботарева. Он старался увидеть на нем признаки полного удовлетворения, но, несмотря на большую свою опытность по части угадывания настроения начальствующих лиц, сейчас он ничего не мог определить: знакомясь с документами нового командира полка, генерал Чеботарев был как бы непроницаем.
Впрочем, не будь Пустынин столь твердо уверен в девичьей непорочности своей биографии, он, вероятно, смог бы заметить, что под конец лицо генерала сделалось несколько строже и суше. Если бы Пустынин заметил это, для него не были бы такими неожиданными слова, с которыми обратился к нему командир
— Скажите, полковник, где сейчас ваша семья? — медленно произнося каждое слово, как бы в раздумье спросил генерал.
— В Москве, разумеется, — встрепенулся Федор Илларионович.
— Разумеется… Почему вы не забрали ее с собой?
— Это очень сложно, товарищ генерал.
— Сложно? М-да, нелегко, — так же медленно продолжал Чеботарев, внимательно разглядывая сидевшего против него офицера. — Тем не менее другие командиры живут здесь с семьями… Впрочем, в данном случае вы поступили правильно, полковник, — вдруг сказал генерал. Дело в том, что Лелюх…
— Лелюх? — внезапно вырвалось у Пустынина.
— Да, Лелюх. А что, вы знаете его?
— Вроде нет. Но, кажется, я где-то слышал эту фамилию.
— Возможно. Ну так вот: командир полка Лелюх, на место которого вы прибыли, отказался ехать в академию и остается здесь. И у меня нет оснований добиваться отстранения его от должности. Лелюх — отличный командир, к тому же — ветеран полка.
— Но ведь и я ветеран этого полка! — напомнил Пустынин.
— Знаю. Но вы находились в полку всего лишь полтора месяца. А Лелюх служит в нем тринадцать лет, даже немного больше. Так что я, к сожалению, не могу использовать вас в своей дивизии.
— То есть? — Пустынин побледнел: он только сейчас уловил смысл сказанного генералом. — Простите, но… но я вас не понимаю, товарищ генерал!
Если б в ту минуту среди ясного и холодного неба в этом студеном краю загремел гром и хлынул проливной дождь, то такому невероятному явлению природы Федор Илларионович удивился бы меньше, чем словам генерала Чеботарева. Он попросту не верил, что ему, с его знаниями, с его безупречными аттестациями, могут предпочесть другого офицера, будь тот офицер хоть тысячу раз ветеран! Неловко усмехнувшись и как бы нечаянно задев рукой за свои нарядные знаки на кителе, Федор Илларионович спросил:
— Извините меня, товарищ генерал, но вы, очевидно, шутите?
— Нет, не шучу. Полковник Лелюх действительно передумал ехать, — сказал генерал Чеботарев, и в голосе его послышались горькие нотки.
— Но вы могли бы настоять на своем, приказать ему наконец…
— Мог бы, конечно… — обронил генерал раздумчиво, и у него вырвался непрошеный вздох. Он вспомнил, с какой великой радостью встретил полковник Лелюх весть о своем отъезде в Москву, и ему стало больно за этого неутомимого офицера. Но не мог же Чеботарев передать полк под команду человека, который, в сущности, никогда не служил в войсках!
— В чем же дело, товарищ генерал? Я окончил две военные академии и сам попросился сюда. Как же можно после этого…
— «Две академии», «сам попросился»… Простите, полковник, но все это я знаю из вашего личного дела. Н-да, две академии… А вы никогда не думали о том, что для одного человека хватило бы и одного высшего образования? А у вас их целых три, не считая аспирантуры и адъюнктуры! Для иных — мне не хотелось бы сказать этого о вас, полковник, — но для определенной категории наших людей учеба стала самоцелью. На протяжении долгих лет они не вынимают руки из государственного кармана. И схватить их за руку невозможно: ведь они делают это на законном, так сказать, основании. Люди эти совершенно забыли, что человек учится для того, чтобы лучше работать. Понимаете, работать!