Наследники
Шрифт:
Селиван слушал рассеянно и молчал. Противогазная маска на его лице трудно и часто дышала, раздувая и опуская свои холодные резиновые щеки.
Лежавший рядом с ним майор Шелушенков, дождавшись, когда отошел командир взвода, сказал:
— А если б это был настоящий взрыв? Хороши были бы мы с вами! Что бы о нас сказали тогда?
И тут у Селивана вырвалось такое, чего он долго потом не мог простить себе. Но, видно, правы люди, когда утверждают, что беда одна в дом не приходит: за ней жди другую…
— О покойниках плохо не говорят, товарищ майор, — прохрипел Селиван глухо, и гофрированная трубка его противогаза
— Что вы сказали! Повторите! Рядовой Громоздкин, я вам приказываю повторить то, что вы сказали!
Селиван молчал. Только маска еще чаще стала раздувать свои холодные щеки.
Шелушенков встал и быстро пошел в сторону казарм. Солдаты долго еще видели его круглую спину. А Селиван лежал на прежнем месте и, холодея, думал: «Как же это у меня получилось?! И что теперь будет со мной? А, ладно, один черт!»
И как уже часто с ним случалось в последние дни, Селиван вновь подумал о своей родной Волгушевке, об отце, матери, Настеньке, о недавнем детстве. Пусть оно не совсем ласковое и радостное, это детство, но и в нем были светлые минуты. Разве можно, например, забыть ребячьи игры, полные суровой боевой романтики, игры, возникавшие как отзвук только что смолкшей канонады большой войны. У памяти долгая и цепкая жизнь. Ты только потревожь, вспугни ее своим сердцем, и, чуткая, она тотчас же с необычайной услужливостью воспроизведет тебе картины минувшего…
…Село Волгушевка, где родились Громоздкин, Сыч, Агафонов и Рябов, разделяется на две равные части. Одну часть, где в прежние годы проживали зажиточные крестьяне, и по сей день называют Хутором, а другую, с ее беднотой, — Завидовкой. С давних пор между хуторскими и завидовскими ребятами идут всякого рода горячие состязания (в свое время и кулачные тоже). Традиция эта сохранилась до наших дней, утратив лишь сейчас свою социальную подоплеку.
Как-то после сильного дождя, когда на поле прекратились все работы (а подростки в ту пору представляли в колхозе чуть ли не основную рабочую силу), между Селиваном Громоздкиным и Ванькой Сычом, большеголовым и большеглазым командиром хуторских мальчишек, состоялся отчаянный спор: кто более искусен в военном деле — завидовцы или хуторяне.
— Знамо дело, мы, хуторские! — уверенно говорил Сыч, задирая кверху свой короткий крючковатый нос и смело глядя в лицо противнику круглыми зелеными глазами. При этом большая голова его вращалась по-птичьи на тонкой, худущей шее. В доказательство сказанного он приводил тот факт, что его отец «гвардии старший сержант» и на войне командовал «целым отделением». Однако Селивана было трудно убедить даже таким действительно серьезным доводом.
— Мой тятька хоть и не был сержантом, но командование поручало ему важные операции, — сказал он, поднажав на последнее, непонятное для него и потому еще более веское слово. — А брат Егорка… — Селиван запнулся, помолчал. — Брат Егорка первым форсировал Днепр… Во!
Не найдя, что возразить Селивану, у которого отец выполнял столь «важные операции», а брат погиб геройской смертью, Сыч смотрел на усеянное веснушками лицо своего неприятеля, повергнутый в некоторую растерянность. Тем не менее к вечеру он дал Селивану вызов:
— Хочешь, давай сразимся…
Сражение состоялось на следующий день.
Отряд Сыча вел себя на поле боя храбро, но после ряда последовательных ударов
На участке «фронта» наступило временное затишье. Обе стороны вели усиленную разведку. На переднем крае шла редкая перестрелка из самодельных пугачей и рогаток. На правом фланге Селиванова отряда заливалась трещотка, успешно заменявшая пулемет «максим». Это усердствовала Настенька, худенькая, большеглазая девчонка, назвавшая себя Анкой-пулеметчицей.
Основным препятствием на пути наступающего отряда Селивана был плетень, увенчанный тремя рядами колючей проволоки, что усиливало иллюзию переднего края. Богатая фантазия ребят легко возвела это немудреное сооружение старого и вечно хмельного лесника Данилыча в ранг укрепрайона, для сокрушения которого необходимо было произвести перегруппировку сил, пополнить отряд, понесший в ходе боев некоторые потери: два хлопца, увлекшись битвой, позабыли об осторожности и были встречены градом камней в десяти метрах от плетня. Украшенные синяками и шишками, со слезами покинули они поле боя, то есть попросту драпанули домой, где в добавление к этим синякам и шишкам получили еще кое-что пониже спины.
Итак, плетень нужно было взять во что бы то ни стало.
Но как это сделать?
Если «пехота» могла еще с грехом пополам под сильным огнем рогаток преодолеть его, то что поделаешь с «механизированными силами»? Половину отряда составляла «мотопехота», посаженная на настоящие велосипеды…
В великой задумчивости сидел Селиван на своем командном пункте — в заброшенном погребе на колхозном огороде. Столом для него служила перевернутая кадушка из-под соленых огурцов. Командир склонился над картой, вырванной из учебника географии, и тщательно рисовал на ней красным и синим карандашами какие-то знаки.
Возле него стоял начальник штаба — рыженький тихоня Агафонов Ленька, назначенный Селиваном на эту должность за рассудительность и отличные отметки по арифметике. Ленька вообще-то не очень любил игры в войну, но и он, охваченный энтузиазмом Селивана, на этот раз принял в ней самое горячее участие. У входа в блиндаж сидел в старых военных брюках Володя Гришин — бесстрашный Селиванов адъютант. Несмотря на то, что он был двумя годами старше Громоздкина, роль адъютанта его вполне устраивала. За смелость и главным образом почтительность Володя удостоился чести быть при высокой особе командира. Ни сам Володя, ни тем более Селиван, оба эти неразлучные дружки-приятели, не ведали в те минуты о том, что не пройдет и десяти лет, как один из них нанесет своему товарищу страшную, незаживающую рану…
Когда Селиван, поздоровавшись с отрядом, легкомысленно расположившимся тут же, возле командного пункта, спустился в погреб, Володя выстрелил из пугача вверх, предупреждая:
— Тише вы! Селиван думать будет!
Командир просидел в погребе совсем немного. План, разработанный им вместе с начальником штаба, был прост: узнать, когда ложится спать лесник, чтобы, пользуясь этим обстоятельством, сделать несколько проходов в плетне. Узнать же можно только от Петеньки Рябова, мать которого, сельская врачиха, квартировала у дедушки Данилыча.