Нас предала Родина
Шрифт:
Медовый месяц приноровился к производственным обстоятельствам, выжил, и сдаваться не собирался.
— Боря, — сказала Ира, прижавшись щекой к его груди, — помнишь, ты говорил мне про карьеру ради любимой?
— В Треке? Я тогда тебя, вроде, немного шокировал?
Борис провел рукой по выступающим ключицам, погладил трогательную ямочку, коснулся смутно темнеющего соска. Ира засмеялась, вывернулась.
— Не дестабилизируй меня, скоро утро! Шокировал? Просто это было как-то.… Ну перестань! Непривычно — вот. Зато сейчас я понимаю. Ты был прав. Мне карьера такой ценой не нужна.
— Даже ради директорской должности?
— Хоть министерской! Это
— Я? — возмутился Борис. — Как? Это чистой воды поклеп!
— Ничего не поклеп, — сказала Ира, целуя его в шею. — Просто я тебя люблю. Спать будем?
Сгоревшую установку отремонтировали и пустили, Борису дали пару дней отоспаться. На работе все стало постепенно приходить в норму.
Ненадолго.
Невидимые подковерные маховики, приостановившиеся на время аврала, заработали вновь, наверстывая упущенное время. По освященной десятилетиями традиции требовался козел отпущения. Авария случилась немаленькая, и жертва, которой предназначалось лечь на алтарь, была найдена соответствующая — начальник цеха. Инстинкт самосохранения сплотил заводскую бюрократию, и никого уже не интересовало, что за каких-то два года цех был вытащен из многолетнего прорыва именно этим человеком. Забыто было все и всеми, как и полагается теорией эволюции и законами стаи.
На партийном собрании к трибуне выходили вчерашние единомышленники, которых недавний кумир собрал со всего завода, кто впервые почувствовал доверие и уважение. Кто с удивлением узнал, что работа, оказывается, может быть интересной и не восприниматься как тупая необходимость.
Теперь они выходили к трибуне и, пряча глаза, произносили ритуальные тексты: не справился, не оправдал, подвел. Вожак был повержен более сильным, и теперь, по законам жанра, его требовалось публично пинать. И пинали. Против ветра плевать не хотел никто.
Кроме Бориса.
Умом он тоже понимал, что это абсолютно бесполезно, но сделать с собой ничего не мог. Вышел и рассказал все что думал, пытаясь пробиться через инстинкт самосохранения.
Глупо. Глупо и бесполезно. Его не поддержал никто.
Через день Борису намекнули, что лучше бы он подумал о себе: руководство бесконечно терпеть его выходки не намерено. Впереди еще заводское собрание — не стоит искушать судьбу.
А он попробовал снова и, естественно, с тем же результатом. Это было уже совсем за гранью. На него смотрели со странной смесью зависти, жалости и злости, некоторые откровенно смеялись. Директор сказал:
— Ты что, ненормальный? Смотри, у нас нет незаменимых. А ты, вроде, женился…
Борис промолчал. Он, конечно, понимал, что поступает глупо, но и совсем уж ненормальным не был: знал, что пока не приработается новый начальник цеха, его не тронут. Но и заставлять себя работать из-под палки тоже не хотелось.
Через неделю он обнаружил клад. Рационализаторский. Идея была проста до идиотизма: несколько новых врезок, сотня метров трубопровода, еще кое-что по мелочи. Зато результаты, эффект! Борис давно уже выдавал «рацухи» пачками, но такого еще не было — эффект от последней задумки обещал быть просто колоссальным, сумма вознаграждения с трудом укладывалась в голове.
По неписаным законам производственной этики для подобного рацпредложения требовались соответствующие соавторы, и Борис пошел по кабинетам. Тут его ожидал сюрприз — он по наивности думал, что заоблачная сумма моментально привлечет любителей халявы, и никаких осложнений не будет.
Ошибся. Сумма выглядела такой уж громадной только в его представлении, но главное было даже не в этом. Обитатели
Начальников тоже можно было понять. По их понятиям Борис явно выпадал из стаи, а это хуже всего. Вечно лезет, куда не просят, не умеет вести себя на совещаниях, игнорирует «коллективные мероприятия». И вообще — ведет себя, как будто ни от кого не зависит и живет по каким-то странным, наивным и глупым законам. Как будто старается показать всем, насколько он выше. Наглец! Наглец и сопляк — жизни не знает!
А Борис никому показывать ничего не собирался. Он просто жил, как мог, и часто даже не понимал, почему естественное, с его точки зрения поведение, раздражает.
Вот и теперь не понимал, почему должен брать в соавторы кучу нахлебников и почему они ведут себя так, будто делают ему одолжение.
Наконец, невидимые колесики крутанулись, и Борис получил подписи шести «соавторов». При этом каждый ставил автограф с таким видом, будто бы оказывает ему немыслимую услугу.
«Шакалы!» — выругался Борис, выходя из заводоуправления. Сел на лавку, закурил, развернул бланк рацпредложения. Шесть подписей, шесть человек, регулярно собирающих дань в силу служебного положения. Ну ладно — система, это Борис еще с натяжкой понять мог. Но ведь еще выпендриваются, будто он у них что выпрашивает. Нет, такое хамство терпеть нельзя! Борис перевернул бланк, задумчиво уставился на графу, где было напечатано: «Вознаграждение разделить…». Обычно дальше там от руки писали «поровну», после чего ставили подписи. Это было настолько привычно, что ничего другого никому не могло придти в голову. Не пришло и сейчас: все соавторы поставили автографы под незаполненной строчкой. Борис мстительно усмехнулся и вытащил ручку. Через минуту все было готово, вознаграждение распределялось теперь следующим образом: 50 % Туманову и 50 % остальным.
«Вот вам!» — удовлетворенно подумал Борис и спрятал ручку. В течение дня он несколько раз представлял себе, какие будут у них рожи через год, и мечтательно улыбался. Скажи ему тогда, что он просто пожмотничал, Борис бы удивился. Деньги, даже такие большие, интересовали его в десятую очередь, он жаждал справедливости.
И, конечно, он обо всем рассказал дома. На всякий случай приготовился объяснять, но Ира поняла сразу.
— Борька, ты гений! — сказала она, не сводя с него восхищенного взгляда. — Я люблю тебя!
Дома вообще все было замечательно. В любимых глазах не было жалости, только доверие и любовь. Борис мчался с работы домой, не задерживаясь нигде ни на минуту. Если успевал, то заходил к жене на работу и, заскочив в «Аракеловский» или «Чеченский», они вместе шли на остановку автобуса. Если Бориса не было, Ирина бежала по тому же маршруту одна, подруги ехидничали: «К Бореньке помчалась». Через двадцать минут длинная кишка «семерки», пыхтя, подъезжала к Минутке, до дома оставалось всего ничего. Закрывалась тонкая дверь, и в мире не оставалось больше никого. Никого и ничего. Казалось, что так будет всегда. Вечно.