Нас предала Родина
Шрифт:
Днем новые кадры. Теперь где-то в районе Еврейской слободки. На экране полностью разбитый частный дом, весело догорающий сарай — и на переднем плане совершенно обезумевшая женщина. Лицо в копоти, волосы взлохмачены, в воспаленных глазах ярость и безумие. Безумие и ярость.
— Сволочи! — кричит женщина прямо в камеру. — Гады! Все разбили, все! И Наташка… Она же маленькая еще была! Дайте автомат! Дайте мне автомат, я их перебью! Всех! Всех!
Кто-то обнимает ее за плечи, пытается увести. Женщина вырывается, грозит кулаками небу и все кричит и кричит уже что-то совершенно нечленораздельное. Камера
Борис встал с дивана, приглушил звук телевизора, снова сел, не в силах оторваться от этого зрелища.
— Боря, — задумчиво глядя на экран, спросила Ирина, — как думаешь, они специально все время русских показывают?
— Не знаю, может и специально. А может, и нет. Говорят же, что очень много чеченов уехало.
— Много, не много, а все равно странно. Уж в том районе русских точно совсем мало.
— Ира, я не знаю, — повторил Борис. — Может, они специально выбирают, для России. Тем более, такой репортаж. Политика.
— Политика.… Везде политика.
Ирина встала с дивана, успокаивающе коснулась мужа рукой. Заглянула в комнату к сыну: тот тихонько ковырялся с чем-то, сидя на постели. Вроде бы со своими любимыми «трансформерами». Она прошла на кухню, поставила на огонь чайник, села на стул у окна.
Дождь прекратился, опять начало подмораживать, но небо по-прежнему хмурилось. «Снег пойдет», — подумала Ирина. Что-то не давало ей покоя в в связи с недавними кадрами. Что-то ей они напомнили. Ирина вновь посмотрела в окно, нахмурилась, тщетно пытаясь собрать в порядок мысли. Пойти Бориса спросить? Да нет, откуда он может знать! Она встала, прислушалась — никто не идет — вытащила припрятанную сигарету, торопливо закурила. И тут же вспомнила.
Эта передача была приблизительно год назад. Местное телевидение брало интервью у какой-то русской семьи. В небольшой комнате сидели трое: старушка, ее уже пожилая дочь и молодая яркая женщина в косынке — тележурналист. Вопросы, которые она задавала, разнообразием не отличались. «Хорошо ли им живется в Чечне? Хорошо ли, вообще, живется русским при новой власти?» Женщины отвечали по очереди, заученными фразами. «Живется нам очень хорошо! Да и вообще русским живется отлично. Обижают? Да что за ерунда, ничего такого нет! Наоборот, со стороны чеченцев только помощь. Преступность? Ну, да, есть, а где ее сейчас нет — времена такие. Почему уезжают русские? Уж точно, не из-за новой власти. Скорее, потому, что стало негде работать, а это только из-за бойкота со стороны России. Нет, никто нас не заставлял и не угрожал. Спасибо вам, что дали возможность сказать правду!»
Почему ей вспомнилась та давняя передача, и какая тут может быть связь с сегодняшним репортажем, Ирина объяснить себе не могла. Тогда — явная постановка, сегодня — съемка реальных событий, без ретуши и даже без комментариев. Тогда — заученные ответы невольных марионеток, сейчас — крик души, эмоции, захлестывающие разум. И, тем не менее, какая-то схожесть тут была, она это чувствовала.
Нет, не понять, ускользает… Ирина несколько раз затянулась, открыла сильнее форточку, машинально помахала рукой. Лучше от этого не стало: из форточки потянуло промозглым сквозняком, отбрасывая дым назад — в кухню и коридор.
Ирина поставила в духовку порезанную на кусочки нутрию — в случае чего можно будет и холодными съесть — и пошла в комнату. В коридоре взгляд натолкнулся на аккуратно стоящие в углу новые мужские ботинки. Ирина присела перед собранной сумкой, расстегнула замок. Так и есть — вместо ботинок треть сумки занимала канистра с водой. Опять Борис! Ну что у него за навязчивая идея, все время сует эту канистру? Вдруг, видите ли, бежать потребуется, а как тогда без воды. Да уж найдем как-нибудь, а ботинки жалко — совсем новые.
Ботинки, а вернее, сапоги, они купили прошлой зимой, в маленьком магазинчике около «Океана». Продавец, совсем молодой чеченец, почувствовав потенциальных покупателей, вцепился в них мертвой хваткой.
— Вы посмотрите, посмотрите! — шептал он, доверительно наклонившись. — Какой товар! Пощупайте — настоящая кожа. А прочные какие! Между прочим, это настоящие итальянские военные ботинки. У нас их даже из гвардии Дудаева покупали. Смотрите, разберут ведь! Им же сноса не будет!
Уговорил, купили. Что ж теперь — оставлять? Ирина вытащила из сумки трехлитровую канистру с водой, поставила на ее место сапоги и удовлетворенно улыбнулась.
Ночью от улыбки не осталось и следа.
На этот раз первый налет произошел очень рано: еще не ложились спать. Заслышав мерзкий звук, Борис вскочил, выключил телевизор, потом свет. Метнулся в другую комнату к Славику. Через минуту они уже привычно сидели на полу в коридоре. Ждали.
И дождались.
Две бомбы упали где-то совсем близко, во всяком случае, такого грохота еще не было. Стекла возмущенно задребезжали, но выдержали. Славик уткнулся Ирине в плечо и заткнул уши. После второго взрыва Борис обнял их обоих, что-то зашептал, успокаивая, а у самого в голове только и крутилось: «Только бы не по нам, только бы не по нам! Хватит!»
Самолеты, словно послушавшись, исчезли в ночной мгле, затих сводящий с ума вой. Они еще немного посидели так, приходя в себя, чувствуя, как перестает бешено колотиться сердце, как покидает мозг первобытный ужас. Борис разжал руки, привалился обессилено к стене.
— Ну, что ты, Боря, все уже… — тихо сказала Ирина и склонилась к Славику. — Сыночка, отбой, пошли спать. Боря, посмотри на него!
Борис перевел взгляд на сына: тот мирно спал, спрятав лицо у мамы на груди и заткнув уши.
— Славик, пошли спать, — повторила Ира. — Вставай мой хороший, они сегодня больше не прилетят.
Она ошиблась — прилетели.
Борис успел заснуть и даже увидеть сон. Нет, телевизора там не было, войны не было тоже. Шумели листвой каштаны, ярко светили фонари, как сумасшедшие орали цикады. Блестели смеющиеся сине-серые глаза, звенели поющие фонтаны, было легко, спокойно, и воздух пах счастьем. Тихо и незаметно мелодия фонтанов стала меняться, возник новый совершенно неуместный здесь звук. Он усиливался и усиливался, заглушая и фонтаны, и цикад. «Ира, надо просыпаться, — сказал Борис, — грачи прилетели». «Какие грачи? — удивилась Ира. — Я не хочу, здесь так хорошо!» Звук перешел в низкий гул, затем в вой, Борис собрал последние силы и проснулся.