Нас предала Родина
Шрифт:
— Нет, серьезно! Ну подожди! — чмокнула его в щеку, опять прижалась. — Правда — мне там очень нравится! И работа интереснее, и коллектив. И встретили все очень хорошо! Правда — все-все!
— И муффины?
— Ревнуешь? Увы, только женщины, мужчин почти нет. Нет, есть один, но он пожилой уже. Замминистра. Отличный дядька! Вежливый, остроумный. А как он здорово знает русский язык! Если кто сомневается, как правильно написать, он всегда подскажет. Представляешь — он вообще не делает ошибок, никогда! Хоть и чеченец.
— Не может быть, — Борис выпустил палец. — Это вы там все безграмотные собрались.
— Может! — опять легкий
Борис зарычал, поймал неугомонный палец, Ира тихонько засмеялась.
— Это слуфайно. А как ефо зфать?
— Инжинера? У тебя еще и склероз? Вроде бы, Борис! — довольно блеснула глазами и сжалилась: — Его зовут Тимур Мухтарович.
— Как? — Борис выпустил руку, откинулся на лавке и захохотал: — Му-хтаро-вич! Мухтарович!
— Ну, ты чего?!
— Мухтарович! Кошмар! И вы его так называете? Ой, не могу! Мухтарович!
— Боря, перестань! Как не стыдно! — Ира толкнула его кулачком в бок, Борис засмеялся еще сильнее, и она не выдержала, засмеялась тоже. — Ну, да — да! Сначала непривычно было, даже неловко. Но потом привыкла. И вообще, мало ли каких имен не бывает? И у русских тоже. Октябрина, Тракторина… Акакий вот еще здорово звучит.
— Даздраперма!
— Боря!!
— А что? Это, между прочим, не то, что ты подумала. Это значит: «Да здравствует первое мая!»
— Ужас! Как можно жить с таким именем?
— Не хуже чем, с Мухтаром!
— Дался тебе этот Мухтар! — Ира дернула его за руку. — В конце концов, это же нерусское имя. А ты правда знаешь чеченский язык?
— Знаю — это довольно громко сказано. Понимаю — да, практически все.
— Здорово! А я почти ничего.… Зато я вот что знаю, — Ира на секунду замолчала, вспоминая, и уверенно произнесла: — Оффэй, ма хаза ю со! [8] Знаешь, что это значит?
— Знаю! — засмеялся Борис. — А что, очень чисто и главное — абсолютная правда! Можно я покурю?
8
— Ох, какая я красивая! (чеченск).
Ира кивнула. Борис вытащил из заднего кармана помятую пачку «Ростова», закурил, старательно выпуская дым в сторону от Иры.
— А в Ростове девочки запросто курили, даже на улице. В Грозном такое даже представить невозможно… Ты хотел бы, чтоб я курила?
Борис поперхнулся.
— Вот еще! Конечно, нет!
— Шовинист! Дай попробовать. Ну, дай, я только разок!
Ира резким движением выхватила у него сигарету, поднесла ко рту. Борис попытался выхватить, сигареты выскочила, упала на джинсы. Он щелчком скинул ее вниз, вскочил, судорожно отряхиваясь. Ира расхохоталась.
— Смейся, смейся! — обиделся Борис. — Они между прочим 250 рублей стоят! Вроде не прожег…
— Я бы тебе заштопала! Ладно, не дуйся. Боря, все хочу тебя спросить — ты принципиально деньги в кармане таскаешь? Чтоб потом по полчаса оттуда выковыривать?
— А как надо? — Борис снова сел на лавку.
— В бумажнике.
— Ох, сразу видно иногороднее влияние! Ира, где ты видела, чтоб в Грозном мужчины бумажники таскали? В Грозном положено, чтоб деньги были в карманах, и большими пачками!
Мимо вновь медленно-медленно прошла парочка. И снова покосились на занятую скамейку, на этот
— Боря, — прошептала Ира, — по-моему, они уже третий раз проходят. Это они дают нам понять, что пора и очередь уступить.
— Вот еще! — возмутился Борис. — Пусть другую найдут — мало ли в Грозном скверов. И потом, я еще не выполнил план.
— По болтовне?
— Язва! — ласково сказал Борис.
Ира довольно улыбнулась. С набережной налетел вечерний ветерок, зашелестел, зашумел листьями громадных деревьев. Рванул вниз, наткнулся на черный омут и забылся, заиграл, лаская мягкие струящиеся локоны. Ира подняла руки, пытаясь сохранить прическу, и Борис замер, не в силах отвести взгляд от черного водопада. Потом осторожно провел по нему ладонью, отодвинул, прикоснулся губами к шее, и сердце сразу скользнуло в бездну. Ирина запрокинула голову, губы нашли губы, и снова все исчезло — только руки, губы, сладкий вкус, и медленная-медленная молния, пронзающая сознание.
Или душу?
Ветерок еще немного поиграл новой игрушкой, почувствовал себя лишним и улетел, заигрывая по дороге с деревьями.
— Боря…
— Что, Ирочка? Что?
— Скажи…
— Я люблю тебя!
— Правда?
— Правда! Мне очень хорошо с тобой. Светло…
Тихо пела Сунжа, сверкали в мутноватом городском небе немногочисленные звезды, и бежали, как ни в чем не бывало, электрические буквы по крыше гостиницы «Чайка».
Двое на скамейке ничего этого не замечали.
— Боря, а ты помнишь какой сегодня день?
— С утра было третье сентября.
— Ничего ты не помнишь… — улыбнулась Ира. — Сегодня ровно месяц, как я тебя нашла.
— Ты нашла? — возмутился он. — Почему это ты?
— А кто? Стоял себе парень, курил, мечтая выиграть в лотерею. Я могла бы пройти мимо — ты бы не заметил.
— И не выиграл бы… Ладно, пусть ты. Но ведь такое дело надо отметить! Который час? — Борис поднес руку к глазам, пытаясь разглядеть стрелки.
— …. амолетами Аэрофлота. Двадцать два часа восемь минут, — объявила Ира, глядя на бегущую строку. — Плюс двадцать дв…
— Вот зараза! — перебил Борис. — Извини. Магазины уже закрыты!
От огорчения треснул кулаком по скамейке.
— Вот не везет!
— Не кощунствуй! Это ты у нас забывчивый. А у меня память на числа профессиональная, я же говорила.
— И что?
— И то! — гордо произнесла Ира. — Позаботилась заранее. Дома в холодильнике бутылка «Шипучки». Если вы не против, сэр.
— Не против, миледи! Какая же ты.… А ты меня пустишь? — улыбнулся Борис, Ира фыркнула.
Борис встал, подал руку. Месяц, неужели всего месяц? А ему казалось, что с того дня прошла уже вечность. С того жаркого августовского дня, когда небо вдруг раскололось, и оттуда выплеснуло пламя, сверкая на льющихся по ветру черных волосах. А до этого тоже была вечность — вечность одиночества и тоски, бесконечность ожидания и надежд. Он ведь не так уж преувеличивал, что не забывал Иру. Конечно, не забывал, конечно, помнил — пусть и не отдавая себе в этом отчет. Иначе, почему ему никто не был нужен? И почему он не был нужен никому? Хотя это-то понятно — чистоплюй, идеалист, не желающий и не умеющий приноравливаться к реальному миру. Реальному? Пусть так, но до чего же скучен и сер был этот мир столько лет! Пока вдруг не раскололось небо и не упало оттуда пламя, сверкая на льющихся по ветру черных волосах. Пока не блеснули почти забытые сине-серые глаза.