Нарциссы для Анны
Шрифт:
— Элизабет ее хорошо знает, — ответил Чезаре, — так что мы можем довериться ей, тебе не кажется?
— Кажется, кажется, — ответила больная, отрицая тоном то, что говорила словами.
— Тебе нужна помощница, Джузеппина, — попытался убедить он ее. — Наш дом вести нелегко.
— Но мне что, тех не хватает? — отрезала она, намекая на Чеккину и Амброджино.
— Еще одна помощница не повредит. — Ни с одним другим человеком на свете Чезаре Больдрани не стал бы терять столько времени.
— А расходы? — возразила Джузеппина, которая даже в богатстве не отвыкла
— Мы можем себе это позволить.
— Ты говоришь, она подойдет?
— Это зависит от тебя.
— Тогда возьмем ее, — решила Джузеппина.
Мария, которая стояла тут же, неподвижная, как камень, но с натянутыми нервами, вздохнула с облегчением.
— Мы увидимся вечером, — попрощался Чезаре. Затем, обратившись к Марии, сказал: — Моей сестре, наверное, многое надо сказать вам. Я вас оставляю. — И ушел.
— Иди сюда, — велела Джузеппина, когда они остались одни. — Иди и сядь рядом со мной.
— Да, синьора, — сказала Мария с вынужденной мягкостью.
— Зови меня Джузеппина, — поправила та, но без укора в голосе. — Так ты не ошибешься. Потому что я не синьора, а синьорина, я незамужем. Да, да, старая дева, немного резкая и взбалмошная. — Она говорила спокойно и с явной симпатией, словно вся эта комедия, только что здесь устроенная, разыгрывалась для брата. — Но только ты должна говорить мне «вы». К сестре Чезаре Больдрани экономка не может обращаться на «ты».
— Как хотите, Джузеппина, — согласилась Мария, заняв место в изголовье постели.
— Нужно, чтобы мы получше узнали друг друга, мы двое. — Голос женщины по временам срывался, дыхание было тяжелым.
— Отдохните, — посоветовала Мария, помогая ей лучше устроиться на подушках.
— Мне нельзя долго разговаривать, но, к сожалению, разговор — это единственное развлечение, которое у меня осталось, не считая молитв.
— Мы можем продолжить позднее. — Мария никогда еще не оказывалась лицом к лицу с тяжелой болезнью. Ей довелось только лечить свинку у сына и мужа.
— Дай мне капли, вон те на столике, — попросила Джузеппина, подняв худую руку с тонкими пальцами. — Десять капель и немного воды.
Мария проворно все сделала и помогла ей принять лекарство.
— Теперь лучше, — сказала та, оправляясь на глазах. — Мне кажется, что у меня камень здесь, на груди, — пожаловалась она, коснувшись своей впалой груди. — Эти капли его словно растворяют и делают боль переносимой. К несчастью, не всегда. Но ни к чему изводить тебя своими страданиями. Я, видно, ничему не научилась у моей бедной мамы. Она никогда не показывала своих страданий. Наверное, благополучие меняет и характер людей. Но тебе это неинтересно. Скажи-ка мне лучше, — спросила она, — ты уже видела дом?
— Нет, — призналась Мария с извиняющейся улыбкой, — я только познакомилась с прислугой.
— Тогда помоги мне подняться, — прошептала она, отрываясь от подушки. — Чезаре ушел, и до полудня мы его не увидим. В полдень он завтракает с Пациенцей. Ты познакомишься с ним. Исключительный адвокат. Молодой, но очень талантливый. Помоги мне, — попросила она, спуская ноги с кровати, —
6
— Мы стали изоляционистами, изобрели автаркию и решили, что неплохо устроились, — сказал Чезаре, в то время как Мария подавала ризотто по-милански. — Хватит, достаточно, — остановил он ее на второй ложке. — Очень вкусно, но так ты закормишь меня.
В столовой приятно пахло бульоном и шафраном, легкий утренний ветерок чуть колыхал занавески.
— Однако мы, не забывай, выиграли войну в Испании, — заметил, отпивая из бокала глоток, Пациенца.
Они уже довольно долго сидели за столом, и Больдрани чувствовал, что его волнует присутствие этой молодой и красивой женщины, которая обслуживала их. Ее свежее юное лицо с отпечатком чисто ломбардской красоты, выразительные миндалевидные глаза и черные волосы, собранные на затылке в пучок, ее сильное тело, которому словно было тесно в скромном темном платье с повязанным поверх него белоснежным фартуком, — все в ней нравилось ему.
— Ее зовут Мария, — сообщил он адвокату как бы мимоходом и сразу продолжил прерванный разговор. — Да, Валенсия и Мадрид сдались. Гражданская война закончилась. Генеральная репетиция будущей большой войны удалась. Но мир — это не Испания. И даже не Восточная Африка. С нашим опереточным вооружением мы будем неважными союзниками для любого.
Он налил в хрустальные бокалы «Барбареско» урожая 1918 года, присланное ему Риччо, который сделался недавно поставщиком королевского двора, и пригубил, не почувствовав, впрочем, вкуса.
— Но кто сказал, что война обязательно будет? — возразил Пациенца, у которого были свои соображения на этот счет.
— Они будут воевать, — сказал Чезаре с уверенностью. — Они вообразили себя пупом земли, они несгибаемы и жестоки, и люди верят им. Они то, чем человек с улицы хотел бы быть и сам. Они говорят те слова, которые он хочет слышать от них, они делают то, чего он ждет от них. Они мнят себя мужчинами, а толпа для них — женщина. Мужчина со своей толстой штукой, красуясь, стоит на подмостках, а женщина — на площади, благоговейно взирая на него, потому что иногда он доставляет ей наслаждение.
Мария, которая хлопотала возле стола, уловила грубый смысл этого сравнения и покраснела.
— До тех пор, пока будет длиться это подобие любви, — продолжал хозяин дома, — наши нынешние правители могут быть относительно спокойны. Но, когда толпа очнется и почувствует себя обманутой, оскорбленной, изнасилованной, она бросится на них, чтобы разорвать их на части. Вот так, дорогой Пациенца. Но они все-таки будут воевать, даже если Англия поведет себя миролюбиво.
Здесь речь Чезаре снова приобрела привычную конкретность, и гость решил, что последнее замечание основывается, по-видимому, на верных известиях, полученных хозяином из первых рук. Но это было не так: Больдрани мало доверял такого рода известиям, опираясь больше на свою интуицию и пророчества бессмертной Сибилии, к которой изредка и сейчас еще заходил.