Нарциссы для Анны

Модиньяни Ева

— Иди же, голубок, — подбодрила она его снова. — Иди, не робей.

Когда Чезаре поднялся, она взяла у него ключ и повесила на гвоздь вместе с другими. Ее белая кожа казалась жемчужной в сиреневой полутьме, а этот странный запах специй и весенних глициний, который он уловил в коридоре, исходил от нее самой.

— Пошли, — сказала она, понизив голос таинственно, и улыбнулась при этом, словно готовя какой-то сюрприз.

Не чувствуя под собой ног, Чезаре вошел за ней в спальню, обставленную строго, но со вкусом,

и залитую солнцем. Хозяйка обернулась и взглянула на него своими черными блестящими глазами, в то время как сам он, точно завороженный, не мог оторваться от впадинки, видневшейся за низким вырезом рубашки на ее высокой груди.

— На что ты смотришь? На портрет моего Пеппино? — лукаво засмеялась она.

Только теперь Чезаре заметил миниатюрный портрет ее покойного мужа, висевший там на тонкой цепочке.

— Я не смотрел, — беспомощно увиливая, пробормотал он. Брюки у него между ног вдруг взбугрились с неожиданной силой.

— Сейчас мы положим Пеппино в ящик. — Почтительным и в то же время естественным движением девочки, которая снимает с себя бусы перед тем как лечь спать, она сняла и положила в комод реликвию.

— Тебе неприятно? — спросила она.

— Почему мне это должно быть неприятным? — Чезаре густо покраснел.

— А ты красив. — Она взяла его лицо между ладонями, мягкими и нежными, источавшими какое-то материнское тепло. — И должно быть, так же добр и силен.

— Не знаю. — Никто никогда не говорил ему, что он красив. Разве что очень давно, когда он еще был ребенком. Но с тех пор прошло уже столько лет, разве он мог это помнить? И потом, какой смысл для мужчины быть красивым или хорошим? Мужчина есть мужчина.

— Можешь поверить, раз это говорю тебе я. — Она вынула свои черепаховые шпильки, и светлые тонкие волосы, собранные на затылке в пучок, заструились вокруг ее лица и плеч. Так она выглядела более женственной, молодой и еще более желанной.

— Я верю вам, — едва ворочая языком, сказал он. Что бы она ни сказала сейчас, он бы всему поверил.

— Можешь говорить мне «ты». — Она прижалась к нему, нежно целуя его в угол рта, потом в глаза, потом в подбородок и шею. Он был неподвижен. Эти ласки повергли его в смятение, но он не знал, как на них отвечать. Он весь напрягся, как тетива, хотя и испытывал несказанное блаженство.

— Мамочки, — удивленно воскликнула она, скользнув рукой по его брюкам. — Да неужто это твоя штука?..

— Но я… Но это… — остолбеневший парень не знал, что и сказать, почти теряя дар речи.

— Покажи-ка, посмотрим, права ли я? — с шутливым любопытством склонилась она, начав расстегивать пуговицы на брюках. Она расстегивала их одну за другой, пока его до предела напрягшийся член не выскочил наконец мощно вверх, точно освобожденный из плена. — Святая мадонна! — воскликнула она. — Здоровья у тебя хоть отбавляй.

Она раздела его и быстро сбросила с

себя рубашку. Нагая, она повергла его в окончательное смятение. Как завороженный, он уставился на нее, словно и не думал что-либо предпринимать. Ей пришлось самой улечься на кровать, почти опрокинув его на себя, но и тут он сохранял эту столбнячную неподвижность.

— Ты должен толкать его. Толкай же скорей!.. — шептала она, сгорая от нетерпения.

— А я не сделаю тебе больно? — наивно спросил он, осторожно входя в ее лоно.

— Постараюсь не умереть. Толкай же, голубчик, толкай! — Ее страсть лишь возрастала из-за робкой деликатности парня. Покойный муж никогда не стучал, прежде чем войти, и никогда, даже в первую брачную ночь, не заботился об ее ощущениях.

— Так?.. — он делал это впервые, но с удивительной осторожностью опытного любовника.

— О да, голубчик, именно так! — почти плакала она от страстного предвкушения. А Чезаре, делаясь все решительней, все смелей, уже мял руками ее торчащие соски, ласкал губами плечи и шею и, утопив себя в женщине, которой обладал, сам был ее рабом и пленником…

Полуденное солнце пробилось сквозь жалюзи, золотыми полосками отпечатываясь на ковре. Сонная муха своим нудным жужжанием лишь подчеркивала царившую в доме тишину. Чезаре встал и, стыдливо отворачиваясь от нее, растерянно путаясь в одежде, стал одеваться. С молчаливой улыбкой она смотрела на него. «О Боже, — подумала она, закалывая шпилькой распущенные волосы. — Ведь это в первый раз, с тех пор как я овдовела». У нее в первый раз, и у него в первый раз — и это, несмотря на разницу лет, по-своему их уравнивало. С нежностью смотрела она на этого парня, почти еще мальчика, чья угловатая, еще не полностью сформировавшаяся мужественность давно волновала ее. Он был скромен и молчалив, этот парень, но безошибочным женским чутьем она угадала в нем силу.

— У тебя это впервые? — спросила она, хотя и была в этом уверена.

— Да, — смущенно подтвердил он.

— Ну что ж, — грустно усмехнулась она. — Лучше со мной, чем с какой-нибудь шлюхой.

— Почему вы так говорите? — не понял он.

— Потому что по возрасту я могла бы быть твоей матерью…

— Не знаю, — сказал он, — это не так… Я так не думаю… — Ему не нравилось что-то в этих ее словах, но он не умел возразить.

— Оставим это, — сказала она. — Я сама во всем виновата. Но больше такого не будет, имей в виду. На этом все кончится. Ты меня понял?

— Да, синьора, — послушно ответил он, а ей хотелось услышать «нет». Ей хотелось плакать, хотелось еще его ласк, но она уже вошла в роль хозяйки.

— А теперь иди домой и завтра утром постарайся не опоздать.

— Да, синьора. — Чезаре кивнул и вышел.

А она бросилась на постель, еще теплую, еще хранившую запах его тела, и забылась в сладостном изнеможении.