Напряжение
Шрифт:
Но видение провалилось. Я приоткрыл глаза и сквозь ресницы увидел… Нет, это была она, абсолютно точно она, Маринка. Живая, настоящая. Она сидела чуть поодаль, подобрав под себя ноги и упершись кулачком в землю, и пристально, с какой-то грустью смотрела на меня. Мне хотелось, чтоб она подольше сидела так. Надо было притвориться спящим, но я, не сообразив, обрадованный, приподнялся. Она мгновенно вскочила, ткнула меня легонько в грудь: «Проснулся, соня? Вставай молоко пить!» И упорхнула.
После этого я долго не мог разобраться, что же все-таки было сном, а что явью.
Когда
Мы сидели с Маринкой на траве у стога сена. Майя убежала помогать матери по дому (кто знает, может, намеренно! Но я этому порадовался). Я чувствовал прикосновение Марининого локтя и был на седьмом небе.
Потрескивали сучья в огне. Я смотрел, как в муках корежится кора и вспыхивает желто-красным пламенем, как из сучка вырывается с посвистом пар и шипит смола… А Марина, откинувшись на пряное сено, глядела вдаль. Молчали.
– Ты только взгляни, - нарушила она тишину, - какое богатство красок, оттенков! Они все время меняются, никакого повторения…
Я перевел взгляд туда, куда она показывала. В самом деле, закат был прекрасен. Собственно, самого солнца не было видно, его закрывало облако, не злое, синее, как это бывает перед грозой, а серое, местами темное, совсем спокойное, недвижимое; казалось, что кто-то небрежно метнул в голубую бездну гигантскую летучую мышь. Сильными еще лучами солнце освещало тучу изнутри, и поэтому зубчатые края ее пылали бело-розовым отсветом.
Марина сказала, что в детстве она с подругами любила смотреть на облака, как на картины, и сочинять по этим волшебным рисункам сказки.
«Интересно, а что ты видишь? Скажи», - попросила она.
Я бойко начал: «По-моему, это хорошая электрифицированная карта какого-то…»
Она засмеялась так звонко, что я прекратил свою фантазию на полуслове.
«Славка, почему ты вечно все превращаешь в шутку!» - воскликнула Марина.
«Да нет, серьезно, - попытался я защищаться.
– Разве не так? Смотри!»
«Эх ты, а еще дитя природы!
– с укоризной сказала она.
– Мне так кажется, что это какой-то демон или злой волшебник. Вон его лицо, суровое, мрачное, горбатый толстый нос, белая борода и словно вымазанные углем брови. А подбородка нет, его надо дорисовать. Вон у демона меч, он поднял его, чтобы вступить в единоборство с владыкой небес…»
Марина положила мне руку на плечо, и я перестал соображать, слышать, видеть и вообще дышать. Я потерся щекой о ее пальцы; она убрала руку.
Быстро темнело. Расплылся демон, потускнели краски. Без умолку стрекотали кузнечики. Потянуло вечерней свежестью. Перестал пламенеть костер. Угли, вишнево-красные, как раскаленные бруски железа в горне, мерцали в сумерках. Мы почему-то перешли на шепот, точно боясь потревожить тишину засыпающего дня.
Я рассказал Марине свой сон, думая, что она рассмеется. Но она молчала. С трепетом и невероятным стуком сердца я обхватил рукой Марину и склонил ее голову к себе на грудь.
Так мы просидели не шелохнувшись несколько
Она тяжело дышала, я видел, как горели ее глаза. Но она качала головой и говорила: «Не надо, Слава, не надо!..»
И вдруг сильным, резким движением она отстранилась, вскочила и побежала к дому.
Весь вечер она избегала меня, и мне пришлось вести разговоры с Майей и ее матерью. Эта беседа была бесконечной и изнурительной, ибо все вертелось вокруг одной довольно примитивной темы - о том, как выгоднее вести хозяйство. Сколько все-таки людей живет вот таким узким мирком! Ничего, кроме живота своего.
В четыре часа мы поднялись и пошли к пароходу.
Уже в городе я улучил минуту (когда Майя отошла), чтобы условиться с Маринкой о свидании. Сегодня в 9.30 мы встретимся у строительства оперного театра. Так хочется побродить с ней! После вчерашнего вечера во мне появилась уверенность, что я для нее что-нибудь да значу.
3 сентября.
Насколько все хорошо было позавчера, настолько все плохо сейчас. Сегодня мы в первый раз поссорились, и, кажется, серьезно. Что с ней происходит? Если бы кто-нибудь смог мне разгадать загадку. Или у нее такой взбалмошный характер?
Вчера я пришел на наше место. В 9.30 ее не было, Прошло пять минут, десять, пятнадцать, полчаса, час. Я ловил взглядом каждую проходящую женщину. Нет, не она… Хотел уйти и не мог. «Ну, еще пять минут», - назначал сам себе. Проходили эти пять минут и следующие… Несколько раз мне казалось, что вижу ее пальто, ее шапочку. И фигура ее, и походка… Это должна быть только она. Но девушка подходила ближе, и все рассыпалось.
Когда часы показали 11.30, я понял, что ждать бесполезно. Мне вдруг стало жалко себя. И сразу жалость сменилась тревогой. Наверняка что-то случилось. Она обещала - значит, должна была прийти.
Я побежал к общежитию, но пробраться внутрь не смог: не пустили.
Утром, вместо лекции, я опять помчался к двухэтажному домику. Мне сказали, что Марина на работе. У меня отлегло от сердца, но появилось новое чувство…
Я едва дождался конца смены и встретил Марину у проходной, как когда-то. Она на мгновение вспыхнула, увидев меня, но быстро овладела собой.
«Почему ты не пришла вчера? Что-нибудь случилось?» - спросил я сразу.
«Так… - неопределенно ответила она, - и потом мне нездоровилось».
«Так… - передразнил я, не выдержав, - и потом нездоровилось… Врешь ты, врешь, если бы у меня была температура сорок, я и то бы пришел хоть на минуту… Но тебе это не нужно. Ты играешь…»
Скажи что угодно, но говорить «так» - значит нисколько не уважать человека. Это меня и взбесило. Все, о чем я передумал вчера за два часа стояния на улице, что пережил за сегодняшнее утро, накопило во мне какую-то злобу к Марине. И я с радостью сказал это «врешь» и все, что накипело во мне.