Напряжение
Шрифт:
Григорий Афанасьевич Завьялов - Павлу Евгеньевичу Быкову
Новосибирск, 5 июля 1940 года
Привет тебе, друг Павел!
Давненько тебя не слышно. Как жив-здоров? Как семейство? Сейчас тебе, наверно, подкинули работки Указы? Нам изрядно. Но дело это, пожалуй, очень своевременное, необходимое. С дисциплиной мы всегда прихрамывали, но смотрели на опоздания, да и на прогулы, сквозь пальцы. Тут как-то попросил нашего начтруда и зарплаты принести статистику. Посмотрели на его выкладки директор, главный инженер, начальник отдела кадров - за голову схватились. Я, признаться,
Попадают люди под суд и случайно: десять лет ни одного опоздания, а тут, пожалуйста, - проспал. Беда просто. Пробуем таким помочь, но трудно. Закон для всех.
О твоей питомице могу сказать только хорошее. Встретил ее как-то на улице с пареньком. Высокий блондин, веснушчатое лицо - все, что успел заметить. А через два, дня, когда шел домой, глядь, снова они мне навстречу. Идут, о чем-то толкуют. Эге, думаю: один раз, может быть, случайность. Два - более вероятно, что закономерность. Что за молодец - не знаю. На заводе его не видел. Хочешь, могу разведать. Но стоит ли? Она уже не ребенок.
Зарабатывает она неплохо. Мы ею довольны. Скоро у нас тут открывается городской слет стахановцев: соревнуемся со Свердловском. Думаем послать ее делегатом. Ты, наверное, не ахти как разбираешься в наших делах. Так скажу по секрету: хотел бы я быть на слете делегатом. Делегатом, не представителем, понял? Самый цвет рабочего класса там собирается.
Доволен ли ты моими информациями, Павел? Я, кажется, честно держу слово и даже стараюсь. Если будет что значительное, напишу, не беспокойся. От Тони большой привет. Она, кажется, сама собирается приписать несколько строк.
Твой Григорий.
Прелестные наши Быковы! Быковы-молчальники. Не читала, что написал Гриша, но скажу, что у нас все в порядке. Симочка! У меня к тебе колоссальная просьба. В Ленинграде продают изумительные вязаные кофточки, бумажные, очень недорогие. К нам приехала из Ленинграда жена одного инженера, на ней такая кофточка. Это очаровательно. Она говорит, что у вас они свободно продаются. Будь настолько любезна, вышли мне парочку. Расцветка на твой вкус - я его знаю, он хороший. Размер 46. И еще у вас есть дамские пояса с большими костяными пряжками, кожаные. У нас все женщины сходят с ума по ленинградским поясам. Вот и вся моя просьба. Не затруднит тебя?
Поцелуй Сережу и Володьку. Они уже, наверное, женихи?
Целую тебя крепко.
Антонина.
Марина Гречанова - Павлу Евгеньевичу Быкову
Новосибирск, 6 октября 1940 года
Дядя Паша, дорогой мой, любимый!
Ты не удивишься, что я пишу тебе после такого молчания? Не удивляйся! Хоть я не писала, но, пожалуй, не было дня, чтобы не вспоминала о тебе. Станет трудно - думаю: а как бы ты поступил на моем месте? Даже вижу тебя иногда. Стоишь, брови на переносице сошлись, кажешься сердитым, а потом тряхнешь головой и говоришь: я, мол, вот так бы сделал… Я тоже, как ты, старалась обдумать все не спеша и принять решение, и, конечно, хотелось, чтобы оно было таким же правильным. Иногда мне удавалось. Но сейчас не знаю, что мне делать, дядя Паша.
Ты мне всегда говорил, чтобы я рассказывала тебе все, не таясь, и я обещала тебе. Но я нарушила однажды клятву и поплатилась за это. В последнее время я не сообщала тебе о своих делах. В этом не было нужды. И тебя не хотелось
Но сейчас я должна спросить у тебя совета. Как бы ты поступил на моем месте? Я могу решить сама. Но боюсь. Понимаешь, боюсь. Слишком для меня это серьезно. Бывают в жизни поворотные моменты. Я, кажется, нахожусь перед таким.
Сейчас я уже не бездумная девчонка, какой была тогда. И наверное, поэтому я стала такой осмотрительной. Я не должна совершать ошибки; я знаю, как тяжело за них платить. Но делать что-то нужно.
Два больших жизненных события подступают ко мне. И почти одновременно. Одно из них - комсомол. Я никогда не придавала особого значения - комсомолка я или нет: самое важное для меня было делать свое дело добросовестно и честно. Но так было вначале. Теперь же мне мало толькоделать дело. Я вижу, как наши парни и девчата борются с косностью, демагогией, которых еще порядком, как им трудно и как им радостно, когда они побеждают.
А я чувствую себя отщепенкой, хотя и мыслю так же, как они, ненавижу всякую обывательщину - как они, работаю - как они. Мне бывает грустно, когда я прохожу мимо закрытых дверей, за которыми идет собрание. Обсуждают, спорят, ругаются… А я иду домой отдыхать. Смешно и обидно.
И еще обиднее бывает, когда тебе говорят: «Как, ты не комсомолка? Не может быть!» Всем кажется, что я обязана быть ею. Да и я так считаю. Об этом меня спросил и Слава (я тебе объясню, кто это такой), и мне пришлось спрятать глаза и промолчать. А я прочитала на его лице недоумение. Я готова была сквозь землю провалиться.
И вот, дядя Паша, ко всему, я влюбилась. Ты догадываешься. Это - Слава. Какой он чудесный мальчишка! Именно чудесный. Большой умница, жизнерадостный, но главное - открытый, честный, отзывчивый. У него тысяча хороших качеств. Мне он понравился сразу, когда мы познакомились на одном вечере еще в прошлом году. Потом долго не виделись и встретились случайно снова. Я почувствовала, что он ко мне неравнодушен, а потом убедилась в этом. Я долго мучила его, любя мучила и сама мучилась. Ты, наверное, представляешь, как тяжело мучить любя. Но мне хотелось проверить его. Обжегшись на молоке, дуют на воду. И вот, когда я уверилась, что он любит, любит горячо, по-настоящему, я поняла: до счастья далеко.
Где-то я читала, что есть люди, всю жизнь прожившие с чужим паспортом, все равно что в подполье. Они не жили, а влачили существование, кляня все и вся, И хоть сравнение, может, и неудачное, но мне кажется, будто я тоже живу по чужому паспорту. Я боюсь. Это та боязнь, о которой я написала вначале.
Я давно хочу подать заявление в комсомол. Но решимости не хватает. Я ничего не скрываю, но и ничего не говорю. Меня знают как Маринку Гречанову, хорошего (пусть даже так!) токаря, рационализатора, занимающегося в вечернем техникуме, неплохую подругу (я никому никогда не причинила зла, кроме как тебе, мой дорогой дядя, да и себе). Но прошлое мое никому не известно. Я никому не говорю о нем, я всегда думаю, что сказать, если спрашивают меня о нем (как противно все обдумывать, лишь бы не было лишних вопросов!).
Когда меня будут принимать в комсомол, я должна буду сказать обо всем. И вот этого-то я страшусь. Я не хочу, чтобы мне делали милость, принимая. Но может быть и обратное: мне откажут. Люди есть люди. А я этого не вынесу, дядя.
И то же самое происходит у меня со Славой. Он ничего не знает. Я старалась избегать разговора обо мне. Но он неглупый. Он понимает, что я что-то скрываю. Да я и не могла бы всю жизнь жить по чужому паспорту с любимым человеком. Это подло! Если ему рассказать, как он все это воспримет? Отвернется от меня?