Наперстянка
Шрифт:
Разговор был трудным, но они оба нуждались в нем. Только после прощания Лилиан ушла в загробный мир, а Элайджа наконец смог вернуться к жизни. Если можно было сделать такой подарок кому-то другому… разве она могла отказать?
Расправив плечи, Сигна подошла к краю пирса и села рядом с женщиной.
– Я знаю, мои слова могут показаться вам странными, но у меня есть для вас сообщение.
В глазах женщины застыла бесконечная печаль. И она не обратила на Сигну никакого внимания.
По коже пробежали мурашки, призывая ее уйти, пока не стало хуже. Но когда девушка уже была готова
– Ваш сын не хочет, чтобы вы сюда приходили. Он говорит, что вы ни в чем не виноваты. И что ему больно видеть вас такой расстроенной.
– Скажи ей, что это был порыв ветра, – добавил дух, когда Сигна передала его слова. – Я знаю, мне не следовало выходить в море. Я очень сожалею об этом.
Сигна умолкла, когда женщина отвесила ей звонкую пощечину. Вокруг бушевал океан, ветер яростно завывал, когда девушка согнулась пополам, прижимая ладони к обожженной щеке, а женщина подобрала ботинки и встала.
Сигна отняла руку от ноющего лица, благодарная Ангелу смерти, что его холод смягчает боль. От пощечины на глазах выступили слезы, но один взгляд на встревоженное лицо мальчика заставил ее продолжить.
– На вашем сыне белая рубашка и темные брюки. Обуви нет, и шрам на левой ступне…
– После того, как мы с Джорджем пытались взобраться на скалы!
– После попытки взобраться на скалы с Джорджем. – Сигна ухватилась за выступ и поднялась на ноги. Женщина, напротив, задрожала, ботинки выскользнули у нее из рук. Один из них ударился о выступ и соскользнул в море.
– Если вы думаете, что это смешно…
– Уверяю вас, я бы так не поступила, – покачала головой Сигна, наблюдая, как черные слезы катятся по мокрому лицу Генри, а кожа на щеках натянулась от улыбки.
– Скажи ей, что я скучаю.
Сигна передала послание слово в слово. Она больше не обращала внимания на окружающих, держа женщину за руку и повторяя каждое сообщение, позволяя женщине плакать, пока слова не иссякли, а кожа на лице Генри не разгладилась, когда ракушки с тихим стуком упали на пирс.
– Теперь он готов, – сказала Сигна несчастной матери, когда небо вокруг них потемнело. – Пришло время попрощаться. – Слова принесли облегчение. Облегчение от того, что Генри не придется годами бродить по пляжу, наблюдая, как его мать стареет и уходит из жизни раньше него. Он не застрял в петле мгновения смерти, как несчастные духи Фоксглав, не заблудился где-то посередине между жизнью и смертью, где в конце концов потерял бы всякое представление о себе. Ему просто нужен был человек, который мог бы помочь, и теперь и он, и его мать наконец обрели свободу.
Сигна обняла женщину, а ребенок посмотрел вверх, вытянул руку и улыбнулся. Девушка не видела Ангела смерти, но он определенно был здесь.
Через несколько секунд Генри исчез, и, несмотря на ночной холод и рыдавшую в ее объятиях женщину, Сигне никогда еще не было так тепло.
Глава 32
Блайт
Если
– Может, я и не джентльмен, – сказал Уильям Крипсли, открывая дверцу экипажа, – но даже я знаю, что такой леди, как вы, не следует оставаться здесь одной.
– Я не одна, мистер Крипсли. У меня есть вы. – Блайт не разрешили присутствовать на утреннем судебном заседании, но она отказалась часами сидеть в комнате и ждать возвращения Байрона с вердиктом. Одиночество ее не устраивало, так как навязчивые мысли никак не давали успокоиться.
У Эверетта был мотив, но нужно было больше доказательств, чтобы кто-то поверил в его причастность. Элиза была настолько больна, что принимала лекарства аптекаря, которого когда-то громко осуждала. Сигна подозревала Байрона и позаботилась сообщить об этом Блайт, прежде чем уйти. К тому же у нее снова начались галлюцинации. Но разбираться во всем этом не было времени.
На этой неделе Блайт несколько часов провела в библиотеке, пытаясь определить, какие травы принимала Элиза. Она смогла различить только полынь, которую обычно принимают от спазмов во время женского цикла, и пижму, которую часто используют, в том числе для облегчения головной боли. Накануне вечером Блайт пыталась узнать больше, но каждый раз, когда она подносила страницы к свече, пламя гасло. Потребовалось несколько безуспешных попыток зажечь его, прежде чем она поняла, что затухающая свеча не могла быть простым совпадением, и, бросив все, сбежала из библиотеки.
Все это привело к тому, что она отчаянно нуждалась в запасном плане.
Над ней возвышался Вистерия Гарденс, огромный и прекрасный. При солнечном свете дворец выглядел еще более изящным, чем в первый раз, когда она его увидела, и казался гораздо более просторным без толпящихся внутри гостей.
Блайт не позволяла себе слишком долго размышлять над планом, опасаясь передумать. Когда Байрон уехал, она тут же умылась, переоделась в красивое платье цвета пыльной розы и выскользнула из Торн-Гров. Уильям не стал возражать. Даже если место назначения и показалось ему странным, он промолчал, когда она вложила ему в ладонь три серебряные монеты. Конюх высказал свои опасения только сейчас, наконец осознав, во что ввязался.
Блайт повернулась к нему лицом и сказала без малейшего намека на шутку:
– Если дядя узнает, куда ты меня возил, то сразу вышвырнет из Торн-Гров. Так что давай каждый сделает то, что должен, и это приключение останется между нами, ладно? – Уильям был добрым человеком, хотя в последнее время от доброты было мало толку. Не дожидаясь ответа, Блайт повернулась к Вистерия Гарденс и, прежде чем направиться к дворцу, убедилась, что платье и перчатки сидят идеально.
Блайт нечасто бывала во дворцах, чтобы знать местный уклад, но ей казалось, что там должен быть камердинер или кто-то другой, готовый встретить ее. Но когда она поднялась по лестнице к украшенным золотом дверям и постучала, никто не вышел ей навстречу.