Наколдую любовь...
Шрифт:
Но убивать ее и не спешили. Вместо ожидаемой хватки на своей шее она почувствовала, как Марек склонился над ней, разглядывая и, видимо, усиленно соображая, какого черта она тут делает вместо Ярины. А потом случилось то, чего она ожидать и вовсе не могла: с ее лица вдруг осторожно отодвинули простыню, и теплые, чуть шершавые пальцы ласково тронули щеку – не замечала она, но зато видел он, как из-под опущенных ресниц ее катятся непрошенные слезы.
– Ты почему плачешь? – раздался совсем не злой голос Марека.
Агнешка открыла глаза и робко посмотрела на склонившегося над ней парня, с удивлением отметив, что его, кажется, ничего не беспокоит. Ну, кроме слез ее. Как будто
Забылась лишь на коротенький миг, но и этого хватило, чтоб осознать, как хорошо лежать с ним рядом, как нравится ей щемящее ощущение на грани стыда и желания прикоснуться, когда он так смотрит на нее, когда так близок, что тепло его тела ощущается нагой кожей через тонкую простыню. Уйти надо от него, сбежать. Это ж все так неправильно!
А он совсем не злится на нее. Возможно даже, что их ощущения и желания схожи. Потому что от шумного, отяжелевшего его дыхания – мурашки по телу врассыпную. Потому что от взгляда его в жар почему-то бросает. Потому что, пока она терзалась сомнениями, ладонь его, огладив ее щеку, спустилась ниже – прошлась по сжатым губам, по бледной шейке и краешку простыни с вцепившимися в нее пальчиками… Ничего не изменилось с роковой этой ночи – хочет он ее сейчас так же отчаянно, как и несколько часов назад. Только нежнее стал, ласковей – свой первый голод по ней он уже утолил. Как тут уйти?
Как завороженная, следила Агнешка за осторожными движениями, изучающими ее, и чувствовала, как лихорадит ее, как страх, стыд и встречное желание обжигают ее щеки. Как бы ни грызла ее вина перед сестрой и самим Мареком, как бы неправильно все это ни было, а рукам его поддаться очень хотелось. Отдаться хотелось и забыться. И потому, когда Марек попытался расцепить ее кулачки и стянуть тонкую простынь, она не сопротивлялась. Дала обнажить покрытое мурашками свое тело и лишь сильнее задрожала под плотоядным мужским взглядом. Лишь приоткрылись ее губы, испуская тихий рваный вздох, когда коснулся Марек кожи одними только пальцами; когда, уже смелее, огладил выпуклые холмики; когда ладонью, с нажимом, прошелся по животику и обласкал внутреннюю часть бедер, едва не задевая занывшее, бесстыже засочившееся лоно…
Вопреки всему, прекрасное утро. Самое лучшее утро в ее жизни, несмотря ни на что – пусть потом будет стыдно, горько и отчаянно больно, пусть предстоит ей нелегкий разговор с родителями и сестрой, но сейчас, упиваясь лаской привороженного мужа, Агнешка понимала, что именно о таком она мечтала, разглядывая с Яринкой потолок. И вот мечта сбылась. Чужой, привороженный, Марек наползал на нее, пряча под собой от осуждающего мира, согревал человеческим теплом ее мертвую сущность, вторгался в нее, каждым движением выдалбливая, что она теперь его женщина – до одури желанная, единственная во всем мире.
Не знала она, как жаждал он в тот момент утолить непонятную скребущую на сердце тоску.
Чуть поодаль от шатра стоял джип Андрика.
Осунувшийся, постаревший за эту ночь мужчина, вцепившись в руль, ждал «молодоженов». Взгляд его, полный боли и ярости, беспомощности и отчаяния, скользил по перепачканной сажей ткани шатра и по остаткам
Затонированные стекла от стыда не спасали. Смрад случившегося проник в салон и толстым слоем грязи лег на сердце. Сегодня ночью Андрик отвез в больницу мать Марека – инфаркт, сердце не выдержало увиденного на поляне, и неизвестно, выкарабкается она теперь или нет. Когда Андрик вернулся из города, узнал, что младшая дочь чуть не погибла, у чужих людей ночевала, пока старшая, не ведая стыда, с ее женихом кувыркалась.
И при всем при этом он вынужден сидеть и ждать, мириться со случившимся и делать вид, что ничего страшного не произошло, – так Агафья им с Асей велела, дабы не усугублять и без того непростую ситуацию. От такого расклада самому хотелось утопиться. А перед этим – надрать уши Агнешке и хорошенько проехаться по мордахе Марека. Но вместо этого он должен сейчас пойти и отдать Агнешке привезенное платье взамен ее вчера разорванной сорочке.
Сплюнув от досады, Андрик вышел из машины и направился к шатру. Там уже не спали – слышал он и возню, которую ни с чем не спутать, и аханья дочери-блудницы, и ее попискиванья. Не заглядывая внутрь, Андрик забросил в шатер платье и глухо позвал:
– Хватит уже. Одевайтесь, и в машину.
Возня в шатре тут же прекратилась, на мгновенье все замерло, и только перепуганный Агнешкин голосок жалобно, с надеждой и страхом, пропищал:
– Папа?!
– Бес тебе папа, - тихо ответил ей Андрик и вернулся к машине.
Они вышли через несколько минут. Как бы больно ни было смотреть на них Андрику, а все же посмотрел… На дочь свою бесстыжую. На парня, которому, похоже, и вовсе ни до чего дела нет. Агнешка в отцовы глаза посмотреть не решилась, к машине даже подойти побоялась – вышла из шатра и остановилась в нерешительности, до красных пятен сжимая худые плечики; а вот Марек смотрел прямо, без малейшего стыда. Только в глазах у него пустота застыла – словно душу вынули, а тело жить оставили.
В магию и приворот, о котором Агафья твердила, в столь мощную силу собственной дочери Андрик верить отказывался. Да, Агнешка девочка непростая, непросто она родилась, непросто выжила, да и к местам этим намертво жизнью привязана, но ничего колдовского в ней Андрик никогда не замечал, и обвинения Агафьи хоть в том пожаре, в котором погибли братья-оторвы, хоть в этом привороте, казались бредом сумасшедшей старухи. В измену и подлость человеческой натуры верилось куда больше, но сейчас, глядя в эти пустые, безжизненные глаза Марека, он засомневался. Может, и правда, приворожили парня? В конце концов, силу самой Агафьи, которая якобы передалась Агнешке, он уже видел в действии.
– Быстрее, - выкрикнул в их сторону Андрик, и Агнешка, сжимая в руке ладонь Марека, поплелась к машине.
Глава 23
Холодность и колючее молчание отца всю дорогу обжигали Агнешку. Она сидела на заднем сидении машины и безотчетно тянулась к Мареку, ища в нем защиту и тепло, – и он обнял. Андрик, смерив дочь недобрым взглядом, сильнее сжал руль.
Что ждет ее дома, она и представить не могла. Не могла, но очень боялась. Поведение отца настораживало: он приехал, одежду привез, но при этом молчалив и холоден, будто везти ему приходится наизлейшего врага, а не родную дочь. А мама что на выходку ее скажет? Тоже во враги запишет? Тогда почему они не бросили ее? Почему отец приехал? А может, везет он их вовсе не домой? Изгонит их сейчас, и не увидят они с Мареком больше ни домов своих, ни семей.