Нагота
Шрифт:
— Ой, несчастье, какое несчастье...
Она смяла сигарету и, отвернувшись, заплакала.
Объявили посадку в автобус.
— Ну, я пойду, — сказала она.
— Всего вам хорошего. Буду ждать. Я узнал от вас так много... — он чуть было не сказал «интересного», но вовремя осекся. Дурень, какой дурень.
— Хотя бы добром все кончилось.
— Будем надеяться...
Потупившись, она вздохнула и отошла.
Он стоял истуканом, глядел ей вслед, чувствуя тот, почти позабытый с детства надрыв, когда даже глазом страшно
16
Автобус уехал, а он все еще сидел на скамейке, смутно сознавая, что, как только он встанет, надо будет куда-то идти, что-то делать, а куда идти и что делать, он не знал. Надо подумать, взять себя в руки, взвесить услышанное, разобраться во всем и тогда принять решение. Но он ни о чем по-настоящему не думал, просто убивал время. Чтобы оттянуть неминуемое посещение больницы. Ну не может он, честное слово, не может, это свыше его сил! По крайней мере, сейчас, когда в душе такая пустота.
Что он скажет Либе? Извините, уж так получилось, недоразумение вышло, но теперь я знаю правду. Смех! А правда заключалась в том, что он думал лишь о себе, не считаясь с другими. Я. Мне. Получая письма от Либы, думал лишь о себе. И сюда приехал, думая лишь о себе, о своей репутации, своей внешности, все воспринимая до дикости упрощенно, серьезнейшие человеческие отношения в себялюбивой слепоте сводил к голой схеме, сухой формуле, в которую великолепно укладывалась даже интрижка с Камитой.
Конечно, он не волшебник, сразу не смог разгадать, кто писал письма. Но разобраться в том, что в них написано, — это он мог! Так нет же: торопился, боялся, что поездка окажется бесплодной.
Досадно и грустно. С его стороны это просто предательство — Либы или той, которая могла оказаться на ее месте. Как легко он поверил легенде о тюремном прошлом Либы. Зато слова Гатыня пропустил мимо ушей. Человек верит тому, во что ему хочется верить. Впрочем, Либа слишком уж афишировала свои пороки. Выставляла их напоказ. Нет, все же ненормальная. Зачем ей понадобилась эта легенда?
С главной улицы на площадь свернуло такси и подъехало к автостанции. Сутулая спина и валкая походка пассажира показались знакомыми. Только непривычно было на нем видеть белую сорочку и яркий галстук.
Сделав несколько шагов, Апариод остановился, словно в раздумье, куда направиться. Нет, все-таки пошел в его сторону, на ходу подтягивая брюки, застегивая пиджак. Заметил его, опять остановился, нахмурился.
— А-а. Вы здесь? Когда приходит автобус?
— Какой автобус?
— Рижский.
— Рижский? Не знаю.
— Я думал, и вы...
— Нет, я тут случайно. А что, скоро приходит?
— По-моему, в двадцать ноль пять.
Апариод отошел к расписанию, долго изучал его, взглянул на часы.
— Через десять минут, —
— Да, автобус удобный.
Весной она писала, что поутру выходит на улицу и с радостью отмечает, как тень на тротуаре с каждым днем становится короче, и точно так же укорачивается время, отделяющее их от лета и встречи. С тех пор и он, шагая по асфальтовой дорожке в казарму, каждый день примерялся к своей тени. Она укорачивалась медленно. Иногда рядом со своей тенью он пытался представить ее тень, но контур получался расплывчатым и всякий раз другой...
— Комнату вам дали?
— Комнату?
— Ну да, в гостинице.
— А-а. Нет. Даже не спрашивал.
— Решили уехать?
— Нет. Не знаю. Возможно.
Находясь в бессознательном состоянии, она, по крайней мере, не чувствовала боли. Врач сказал: пока ничем не смогу утешить. Эта уклончивая отговорка, видимо, заключала в себе и самое худшее. Самое худшее... Возможно ли еще более худшее, чем то, что произошло.
Профессор сидел раскованно, пожалуй, несколько развязно, — раздвинув колени, выпятив живот, раскинув руки по спинке скамьи. Но взгляд был отрешенный, даже оторопелый.
— ...Сказать по правде, я не удивлюсь, если автобус запоздает. Воскресный вечер, на каждой остановке прорва народа, пока одни вылезут, другие влезут...
Рассуждать о движении автобусов ему показалось противоестественным, диким, и он вдруг почувствовал к профессору жгучую ненависть. Но, взглянув на него, убедился, что тот и не ждет ответа. Апариод говорил не столько с ним, сколько с самим собой. Вид у него был усталый, под глазами мешки, лицо, как обычно, лоснилось от пота, дыхание было хриплое, при каждом вдохе грудь и плечи вздымались и двигались.
— Может, не опоздает, дорога хорошая.
— При чем тут дорога, раз скорость ограничена расписанием.
В этот момент у автостанции показалась Марика с Тенисоном.
— Марика, смотри! Какой приятный сюрприз! Поэт собственной персоной. Так я и думал. Как сказал бы мой пес: Рандава не такой уж большой город.
Марика особой радости не проявила.
— Добрый вечер, мы вас искали в гостинице, — проговорила она, окинув его быстрым, ничего не выражающим взглядом.
— Что-нибудь о Либе?
— Говорят, вы были при этом.
— А сейчас как ее самочувствие?
Марика пожала плечами.
— Ничего не известно. Бирута пошла к ней.
— Далась вам эта Либа! — постреливая глазками, обронил Тенисон. — В ней бес сидит, как ей не беситься. Иначе и быть не могло.
Тенисон вел себя странно. Точнее говоря, загадочно. Улыбался во весь рот, но руки не подал.
— Вот прекрасно, что мы с вами здесь встретились. В самом деле, прекрасно...
Марика, нахмурившись, отвернулась.