«Нагим пришел я...»
Шрифт:
– Мы провели подписку, половина суммы уже собрана. Малларме возглавляет комитет. Мы даже получили деньги от Поля Руа, члена Общества, от Турке, который вел с тобой переговоры по поводу «Врат ада», и от Сислея. Сислей сейчас очень болен, живет в нищете, но дал пять франков. И так все. Даже мадам Карпо подарила нам подлинник Карпо. Деньги, вырученные за него, пойдут в фонд подписки.
Огюста особенно тронули пожертвования Сислея и вдовы Карпо. Он никогда не знал близко Сислея, жизнь Сислея была тяжелой борьбой за существование, а Карпо был одним из его кумиров.
Поэтому когда
– Разве я могу ввязываться в новую борьбу? Мои силы и так истощены борьбой за «Бальзака»! – И обиженный Клемансо, не сказав больше ни слова, покинул мастерскую.
И вместо того чтобы быть в стороне от этой борьбы, Огюст оказался вовлеченным в нее тем сильнее, что большинство его сторонников были также сторонниками Альфреда Дрейфуса. Камилла одобрила его, Дега поздравил с разумным решением, но многие сняли свои имена с подписного листа в пользу Родена. Клемансо попросил вычеркнуть его имя из списка; то же сделал Золя, забрав свой взнос в тысячу франков; другие последовали его примеру; многие дрейфусары, которые раньше защищали Огюста, теперь заявили, что ошиблись в нем, что Роден оказался «трусом и глупцом», а Пизне, рьяный антидрейфусар, публично заявил, что Роден пытался его уговорить изменить свое решение по поводу «Бальзака», но ни он, ни Общество не пошли на уступки.
«Человек может считать, что ему повезло, – думал Огюст, – если дело ограничивается одной ненавистью». На него же со всех сторон сыпалось столько обвинений, что он не знал, как на них отвечать. Возможно, он был неправ в отношении Дрейфуса, но презирать его за это жестоко и несправедливо.
Лишь один друг остался ему верен. Каррьер, который был убежденным дрейфусаром и социалистом. Он пришел в главную мастерскую Родена с новыми планами относительно «Бальзака». Каррьер не упрекал Огюста, не заводил разговора об отказе подписать петицию в защиту Дрейфуса, а просто сказал:
– Мы должны атаковать их с другой стороны.
– Спасибо, что ты понял меня, – сказал Огюст. – Я человек далекий от политики. Как же меня могут обвинять в антисемитизме, в приверженности роялистам?
– Все позабудется, – сказал Каррьер. – Наше дело – спасти «Бальзака»!
Волнение не давало Огюсту говорить. Каррьер терпеливо ждал, и Огюст наконец воскликнул:
– Да, это была ошибка! Я должен был защищать Дрейфуса, но от меня ждали слишком многого, слишком многого. Эжен, я всего лишь слабый человек и плохо соображал от усталости.
Каррьер сказал:
– Порой мне кажется, что дело Дрейфуса скоро всех сведет с ума. Оно так потрясло всю страну, что, я думаю, Франция уже никогда не будет прежней. Но сейчас перед нами другая задача, – сказал он более веселым тоном. – В нашем фонде уже пятнадцать тысяч. Осталось собрать немного.
– Нет, – твердо заявил Огюст. – Я не хочу, чтобы подписка продолжалась.
– Это необходимо. Вместо каждого забравшего деньги обратно я добуду двух новых подписчиков.
– Даже если они
– Не важно. С тобой поступили несправедливо, и нужно это исправить. – Каррьер быстро, уверенно продолжал: – Мы должны доказать, что есть еще людb, способные бороться за настоящее искусство, и доказать делом, а не пустой болтовней.
– Послушай, Эжен. – Вид у Огюста был взволнованный, Каррьер умолк. – Мосье Пеллерин, богатый промышленник, коллекционирующий произведения искусства, предложил мне за «Бальзака» двадцать тысяч.
– Ты заслуживаешь большего.
– А группа лондонских художников во главе с Хэнли хочет, чтобы я выставил «Бальзака» в их Салоне.
– Прекрасно. Ты уже отомщен.
– А Общество художников и скульпторов Бельгии хочет купить «Бальзака» и установить его на площади в Брюсселе.
– Неужели ты позволишь вывезти скульптуру из страны? Это будет позором.
– Нет.
– Прекрасно. Вот увидишь, у нас будет много новых сторонников. Моне снова подтвердил свое высокое мнение о «Бальзаке» и обо всех твоих работах. Он сам тебе напишет и разрешил мне ссылаться на него. Моне повлияет на многих колеблющихся.
– Моне как будто один из самых рьяных защитников Дрейфуса?
– Какое это имеет значение?
– Кое-кто из тех, кто хочет купить «Бальзака», настроен против Дрейфуса. Да и некоторые из новых подписчиков тоже.
– Ты очень упрям. Тебя не радует поддержка Моне?
– Я ему очень признателен.
– И другие по-прежнему за тебя: Пьер Луи, Тулуз-Лотрек, Лунье-Пое, Констан Менье, Дюбуа, Майоль, Жеффруа, Мирбо, Бурдель, Малларме…
Огюст прервал его:
– Приятно знать, что есть люди, не меняющие своего мнения.
– Найдутся и еще.
– Не сомневаюсь. Но, как я уже сказал, подписку надо прекратить.
– Ты ведь только что сказал, что не собираешься продавать «Бальзака».
– Не собираюсь. Оставлю себе. Каррьер онемел.
– Мой адвокат говорит, что можно принудить Общество выполнить условия договора, но на это уйдет время. Мне надо работать. Я и так уже потерял слишком много времени.
– Я все же думаю, ты можешь выиграть это дело.
– Разве правительство Франции или власти Парижа сказали хотя бы слово в защиту «Бальзака»?
– Нет. Но если мы будем стоять на своем, мы победим муниципалитет.
– И снова потеряем время? – Огюст исполнился еще большей решимости. – Нет, невозможно!
– Ты можешь принять какое-нибудь из предложений продать статую во Франции.
– Чтобы политические страсти разгорелись еще больше? Тоже невозможно!
– А как же с деньгами?
– Я возвращаю деньги. Десять тысяч франков и триста двадцать франков процентов.
Каррьер совсем сник. «Огюста не уговоришь», – в отчаянии подумал он, но вслух сказал: – Мы еще можем выиграть, Огюст.
– Нет, Эжен, нет! Хватит, эта политическая борьба отняла у меня слишком много сил. – Увидев огорченное лицо Каррьера, Огюст обнял его за плечи и сказал: – Прошу тебя только об одном: дай мне список тех, кто пожертвовал деньги на покупку «Бальзака». Их благородство и вера в меня помогут мне продолжать работу. – И в порыве нежных чувств он расцеловал Каррьера в обе щеки.