«Нагим пришел я...»
Шрифт:
Она спросила:
– Ты оденешь его?
– Да, – коротко ответил он. Выражение ее лица сказало ему обо всем. – Спасибо. – Больше он ни о чем не спрашивал.
И прежде чем Камилла успела рассердиться, попросил ее прийти через неделю посмотреть на одетого «Бальзака». Камилла удивилась, что он назначил точную дату.
Через неделю «Бальзак» действительно был одет. Брюки и жилет ей понравились, но чего-то не хватало. «Бальзак» словно утратил силу и внушительность.
– Очень достоверно, – неуверенно сказала Камилла.
– Скажи мне правду. – Ему не нравилось
– Ты не обидишься, Огюст?
– Возможно. Но мне будет еще больнее, если все окажется неудачей.
– Этого не случится. Мне нравится моделировка…
– Нравится? – Он прервал ее на полуслове. – Не нужно извинений. Ни к чему. Все дело в одежде, в ней он выглядит так, словно объелся.
– Но он ведь был гурманом?
– По свидетельству некоторых, даже обжорой! Но Бальзак был жаден не только к еде, он так же жадно изучал и окружающую его жизнь, и ничто не было помехой его вдохновению.
– А что с доминиканской рясой? Ты же говорил, что хочешь воспользоваться ею?
– Да, но… – Он колебался.
– Она не ляжет поверх жилета?
– Да.
– А почему бы тогда не убрать жилет? Он удивленно посмотрел на нее.
– Неужели ты думаешь, что Бальзак носил жилет, когда работал в доминиканской рясе или когда бегал от кредиторов? – спросила она.
Огюст хотел было возразить, но не мог удержаться от смеха – Камилла права.
– Труднее всего бывает найти простейшее решение, – признался он.
На следующее утро Огюст попросил Камиллу облачить Пьера в доминиканскую рясу поверх брюк и рубашки, а жилет не надевать.
– В одежде ты разбираешься лучше меня. Ты ведь женщина.
И пока она пригоняла на Пьере ниспадающую мягкими складками доминиканскую рясу, которая закрывала его от шеи до пят, Огюст разрушал статую, решив лепить ее без жилета. Камилла запротестовала– ведь он проделал такую огромную работу, а теперь ее уничтожает, – но Огюст ответил:
– Моя работа-это айсберг: семь восьмых того, что я делаю, скрыто от глаз.
Пьер, закутанный в роскошную доминиканскую рясу, в которой ему было так тепло, стоял выпрямившись, преисполненный чувства собственного достоинства. Огюст сказал:
– Я доволен. Ряса создает впечатление целостности.
– Мне и самой нравится ряса, жаль только, что она скрывает тело, – сказала Камилла.
– И по-новому раскроет его облик! – воскликнул Огюст. – Кто бы мог подумать, что она сделает фигуру устремленной ввысь!
7
Завершение работы над «Бальзаком» было для Огюста наслаждением. Бесформенная масса под его ловкими и уверенными руками оживала, появлялись ноги, бедра, торс завершался большой головой с пышной шевелюрой. Голова вобрала в себя все мастерство скульптора. Величием и горделивостью она напоминала львиную. Руки Огюста легко и проворно лепили статую и легкими движениями искусно ткали рясу, пока она не составила с фигурой единого целого. Это «одевание» фигуры доставляло ему почти чувственное удовольствие. Смена движений, смена ритмов. Каждая складка – новый каскад движений и достижение новой высоты.
Настали последние дни работы над руками Бальзака. В них должны были выразиться вся жизненная сила, все мужество и трудолюбие писателя. День проходил за днем; Огюст вылепил сотни рук, пока наконец нашел решение. Чтобы достичь предельной выразительности, он сложил руки Бальзака на животе: Бальзак придерживал рясу. «Это сильные руки, – с гордостью думал Огюст, – сам Бальзак с его уважением к силе оценил бы их по достоинству». Огюст потратил на них больше времени, чем на все остальные детали.
Он сделал окончательную фигуру размером в два человеческих роста. Поместил «Бальзака» на пьедестал высотой в пять футов и отлил его в белом как снег гипсе. Теперь Огюст был готов показать свою работу.
Он позвал Камиллу, Бурделя и Дюбуа – Майоль больше не работал у него в мастерской – и ждал их суда. Они остановились как вкопанные. Сама по себе огромная статуя в десять футов высотой на пятифутовом пьедестале потрясала мощью, не говоря уже о том драматическом эффекте, который производили одеяние и гордо поднятая голова. И хотя фигура была очень тяжелой, белый гипс создавал впечатление необычайной легкости.
Огюст спросил:
– Какие недостатки? Прошу вас, ваше мнение. Камилла прошептала:
– Это великолепно. – На глазах у нее были слезы радости. Наконец-то после стольких лет он отыскал решение.
Дюбуа был рад, что работа наконец завершена. Теперь мэтр сможет вернуться к выгодным заказам и позволит ему больше уделять внимания своим вещам. «Это выдающееся произведение», – думал Дюбуа, но, вспомнив, что ведь и он мог получить этот заказ, в нерешительности хранил молчание.
– Ну а вы, Дюбуа, ничего не скажете? – спросил Огюст.
– Общество как будто требовало пьедестал высотой в десять футов? – проговорил Дюбуа.
– Это была ошибка. А что вы скажете о самой статуе?
– В ней невероятная сила, – ответил Дюбуа. – Но ее могут не понять.
Бурдель молчал. Бурдель смотрел не на голову, как все остальные, он уставился на руки – плод долгой, напряженной работы.
Огюст, заволновавшись, спросил:
– Вам они не нравятся?
Бурдель был его лучшим учеником и сам уже выдающимся скульптором.
– Нет, они мне нравятся, – сказал Бурдель, – но…
– Я допустил ошибку? – допытывался Огюст. Он знал, что Бурдель будет с ним честен.
– Нет, нет, – сказал Бурдель, в то время как мэтр взял резец. – Голова приковывает внимание, ряса создает свою особую гармонию, руки прекрасны, полны сил, но…
– Они слишком сильны, – сказал Огюст. Бурдель задумался, потом медленно кивнул.
– Пожалуй.
Огюст обошел вокруг статую и снова внимательно посмотрел на нее анфас и в профиль. «Бурдель прав, – печально подумал он, – руки доминируют надо всей фигурой, и тут может быть только один выход». Он резким ударом отсек обе кисти.