«Нагим пришел я...»
Шрифт:
– Я знаю, что его признали виновным и он подал апелляцию. Но я был так занят своей работой, что совершенно не в курсе событий.
– Дело гораздо серьезнее, Огюст. Золя не раз грозили убить за то, что он поставил под сомнение виновность Дрейфуса. Говорили, что тем самым он ставит под сомнение патриотизм армии и правящей верхушки. Если бы Золя не признали виновным, я уверен, какой-нибудь оголтелый лжепатриот убил бы его. А теперь считают, что он потерпел поражение.
Но массовая истерия продолжается, и любая искра может вызвать пожар. Люди склонны подсмеиваться над Золя, над его
– Я благодарен ему.
– А как насчет Дрейфуса? Ты собираешься его поддерживать?
– Господи, мало у меня своих бед?
– Тебе не удастся остаться в стороне, как ни старайся.
– Он наверняка не виноват, но сколько же битв я могу выдержать? Бог наградил меня талантом. Это и так тяжелая ноша.
Каррьер ничего не ответил и отошел как раз в тот момент, когда подошел Дега.
– Уж не собираешься ли ты поддерживать это дело, Роден? – сказал Дега.
– Какое? – Огюст был смущен. – Дрейфуса. Этого еврея.
– Я как-то не думал об этом. Был очень занят. Дега объявил:
– Дрейфус несомненно виновен. Ведь он еврей. – Писсарро наполовину еврей, а ведь вы с ним друзья, – мягко ответил Огюст.
– Писсарро художник, – отрезал Дега.
– Некоторые из моих учеников и подмастерьев тоже евреи. Многие – весьма достойные люди. Неужели я должен расстаться с ними из-за того, что они евреи?
– Это твое личное дело.
– К счастью, да. Армия против Альфреда Дрейфуса. При поддержке Эдгара Дега. Ты столь раздражен, что это почти убеждает меня в его невиновности.
– Уж не собираешься ли ты остаться нейтральным?
– А разве нельзя? Я скульптор, а не политик.
– Вот увидишь, не удастся.
Огюст смотрел на Дега: к шестидесяти годам тот расплылся и как-то весь сморщился; старик, жалующийся на плохое зрение, на настоящее, которое он презирает, на будущее, которое его возмущает; лишь прошлое он хвалит, теперь, когда оно стало прошлым.
Дега сказал:
– Ты хочешь сказать, что для тебя все одинаковы. Боже праведный, что может быть хуже!
– Это не так. Но ненавидеть человека за то, что он еврей, все равно что быть дубом и презирать березу за то, что береза тоньше. Это противоречит здравому смыслу.
– Беда в том, что у тебя нет религии! Ты даже не протестант.
– Потому что я все еще восхищаюсь Руссо?
– Ты восхищаешься всеми, кто прославляет природу.
– По рождению я католик. И, пожалуй, умру католиком, если эта религия простит мне мои заблуждения.
– Одним словом, ты не хочешь ничем поступиться?
– Разве это не девиз Общества литераторов? Дега, хотя Огюст и раздражал его, не мог удержаться от улыбки. Он сказал:
– Члены Общества в большинстве своем глупцы, но что ты от них хочешь? Все люди искусства, когда пытаются сотрудничать, проявляют худшие стороны своего характера. Они подняли вокруг «Бальзака» такой шум, что о тебе спорят не меньше, чем о Дрейфусе.
– А те, которые были недовольны, что «Гюго» обнажен, теперь жалуются, что «Бальзак» одет.
Дега посмотрел на «Бальзака»
– Выглядит весьма безобидно, в духе импрессионистов. И размер больше, чем обычно. Но его вполне можно узнать.
Прежде чем Огюст смог решить, упрек это или одобрение, их разговор был прерван появлением президента республики и его свиты. Президент подошел к Огюсту, и толпа затихла.
Огюст неохотно поклонился президенту. Он считал Феликса Фора [115] политиканом, ложным республиканцем, столь же буржуазным, как самые последние из Бурбонов, римским католиком, который был рожден протестантом и от которого ждали теперь, что он сумеет легко примирить обе стороны, в столь нелегком деле Дрейфуса, разделившем Францию на два лагеря. Фор стоял за справедливость, за Общество литераторов, за Родена, за армию, за сторонников Дрейфуса – за всех, чьи голоса могли ему пригодиться на выборах.
115
Фор, Феликс (1841—1899)-французский политический деятель. Президент республики с 1895 по 1899 год.
Взгляды публики были устремлены теперь на них, и, когда президент Фор сказал Огюсту, что «Поцелуй» очаровательное произведение, а затем прошел мимо «Бальзака», словно фигуры вовсе не существовало, явно выражая этим свое неодобрение, в толпе разразилась новая буря. Статуя неодолимо влекла к себе всех ненавистников Родена, она сделалась предметом громких насмешек, люди выкрикивали: «Как вам не стыдно!…», «Ее нужно уничтожить!…», «Это вульгарно!…», «Позор для Франции!»
Огюст готов был бежать. Но отступать он не мог – это значило признать свое поражение.
Репортер из «Фигаро» спросил его:
– Как вы себя чувствуете?
– Мне нечего вам сказать.
– Вы ответите своим критикам из Общества? – Пока мне не на что отвечать.
– Что вы скажете нам об этом произведении?
– Я работал над ним десять лет, это не опишешь несколькими словами.
– Почему у него нет рук?
Огюст прервал разговор и подошел к Камилле, которая рассматривала «Поцелуй».
Камилла смотрела на «Поцелуй» в мраморе. С какой любовью изобразил ее Огюст, думала она. Он использовал полировку и обработал мрамор так, что придал ее фигуре очаровательную естественность. От глаз его не ускользнули малейшие изгибы ее тела. Он вылепил, ничего не приукрашивая, ничего не скрывая, без ложной скромности – оба тела сплелись в откровенном, страстном порыве. Как искусно передана поза: страстное любовное объятие приковывает к себе внимание зрителя.
Камилла шепнула Огюсту:
– Это прекрасно. – Она увидела, что он обрадовался ее приходу.
– Мне очень нравится «Поцелуй».
– Да. – Он хотел сказать, что, в общем, и сам доволен «Поцелуем», но в нем нет ничего нового, а «Бальзак» – открытие. Однако не стал разубеждать ее; Камилла была нужна ему, чтобы оградиться от назойливой толпы. Он сказал:
– Я сделал «Поцелуй» для тебя, дорогая.
Вот оно, признание ее прав на него! Теперь Камилла не сомневалась, что он оставит Розу. Ее огорчило, когда он сказал: