Надрез

Раабе Марк

После этого за обедом девочка засыпала отца вопросами, но тот в ответ только смеялся. И не потому, что Лиз была еще маленькой. А потому, что она девочка. Лиз не нравилось быть девочкой. И когда за тем обедом отец все-таки что-то отвечал ей, он смотрел не на нее, а на ее брата Ральфа. Ральф был старше Лиз на четыре года, и отец всегда обращал внимание только на сына, что б ему неладно было!

Когда Ральф сдал выпускные экзамены в школе, отец подарил ему двухнедельную поездку в Нью-Йорк – и новенький «фольксваген». Он получил абитур со средним баллом 1,9 [3] – и должное вознаграждение.

3

Абитур –

сертификат по результатам экзаменов (это одновременно выпускные экзамены в гимназии и вступительные в университеты), аналог украинского ВНО. При этом максимальный средний балл по абитуру – 1,0, минимальный – 5,9.

Лиз получила абитур через три года после брата, и ее средний балл составлял 1,4.

Ей подарили набор косметики, и мать настояла на том, чтобы они вместе пошли выбирать платье на выпускной. Едва войдя в бутик, Лиз почувствовала, что здесь ей не место. Платье с открытыми плечами, которое выбрала мать, стоило 4299 марок и выглядело как наряд оперной дивы. Лиз возненавидела его с первого взгляда. Ей казалось, что в этом платье она выглядит как пугало, и изо всех сил сопротивлялась этой покупке, но мать все-таки забрала платье домой.

Утром перед выпускным Лиз проснулась от боли внизу живота. Мать вошла в комнату с платьем.

– Я не стану надевать эту дрянь, – не сдержалась Лиз. – Можешь забыть об этом.

– Нет уж, ты его наденешь. Хочешь ты этого или нет. Ничего не желаю слушать. Ты наденешь это платье.

– Нет!

– Все, с меня хватит! – повысила голос мать. – Либо ты надеваешь это платье, либо вообще не пойдешь на выпускной!

– Тогда я туда просто не пойду! – выпалила Лиз.

Мать ошеломленно уставилась на нее.

– Ну хорошо. – Ее губы растянулись в улыбке. – Тогда тебе придется за него заплатить. Ты вернешь мне все до последней марки.

Лиз замерла с открытым ртом. 4299 марок?

– Я вообще не хотела покупать это платье. Это же ты мне его подарила.

– Подумай об этом. Либо ты надеваешь платье, либо я сниму деньги с твоего счета в банке.

Лиз потрясенно смотрела на мать. Все эти годы она откладывала каждую полученную марку на свой счет, чтобы после абитура куда-нибудь съездить или купить машину. Она подозревала, что на выпускной ей сделают не такой дорогой подарок, как Ральфу. Но это… это уже слишком.

Девочка в ярости выбежала из дома и какое-то время бесцельно бродила по городу, пока не остановилась перед облупившейся дверью салона. Владелец салона был настоящим мордоворотом и отвратительно вонял сигаретами и потом.

Четыре часа спустя она вернулась домой, бледная, но с улыбкой на губах. Вечером Лиз добровольно надела ненавистное платье.

Мать возликовала, но тут увидела еще не зажившую кожу в вырезе платья – свежую татуировку черепа с двумя перекрещенными саблями над головой и ножом в зубах. Татуировка была небольшой, всего два сантиметра в высоту и два в длину, зато она выдавалась над краем платья.

Мать, охнув, вышла из себя и влепила дочери пощечину, чуть не вывихнув руку.

На выпускной Лиз пошла в простом черном платье с высоким воротом.

На следующее утро девочка сняла все деньги со своего счета, затем сложила во дворе, прямо на аккуратно подстриженной лужайке, стопку дров, а сверху бросила то отвратительное платье – и остальные девчачьи наряды из своего шкафа.

Погода стояла безветренная. Лиз подожгла дрова, и вскоре двор заволокло черным дымом.

Положив в сумку кожаную куртку, несколько пар джинсов и свитеров, Лиз ушла из дома. Она нашла работу, поступила в университет на факультет журналистики и записалась волонтером в Академию журналистики фон Браунсфельда. Университет Лиз закончила с отличием.

По этому поводу она услышала от отца то же, что и всегда. Ничего. Как выяснилось, с его точки зрения, журналисты были представителями едва ли не наименее престижной профессии.

Пару лет спустя на корпоративе в редакции Лиз разговорилась со своим тогдашним начальником и упомянула отца.

– Ничего себе! – рассмеялся шеф. – Собственно говоря, ты пошла по его стопам. Прокурор и журналист, по сути, занимаются одним и тем же, только на разных уровнях. Похоже, ты унаследовала его талант следователя и упрямство, необходимое, чтобы прижать плохих парней.

Лиз стояла как громом пораженная.

Когда три года назад ее ленту номинировали на премию Адольфа Гримме [4] в категории «Лучший документальный фильм», но премию в итоге получила другая картина, внезапно объявилась мать.

– Ну что, Элизабет? – едко осведомилась она. – Оно того стоило?

Лиз до сих пор жалеет о том, что не получила ту премию. Тогда бы мать не позвонила.

Вздохнув, Лиз раздумывает, с кем бы поговорить, чтобы выяснить подоплеку непонятного разговора Буга. Обычно ей сразу приходило на ум множество имен, словно она была ходячей записной книжкой, но на этот раз в голове царило странное запустение.

4

Премия Гримме – одна из самых престижных кинематографических премий в Германии.

«У меня что, маразм беременной? Уже?»

– Ох, да какая разница, – бормочет себе под нос Лиз. – Пора домой.

Ее наручные часы показывают, что сейчас 23: 25. Лиз иначе представляла себе этот вечер. И – какое гадство! – Габриэль обещал ей, что все будет иначе.

Лиз чувствует, что злится из-за отсутствия Габриэля – и сам этот факт еще больше выводит ее из себя. Совсем недавно в такой ситуации она бы просто пожала плечами и с головой ушла в работу.

Лиз проходит мимо такси и заходит на станцию метро. Она ненавидит общаться с таксистами, вечно пытающимися завязать с ней разговор. Уж лучше анонимность наземки, когда можно просто молча смотреть в окно на ночной город или украдкой наблюдать за другими пассажирами, словно издалека. Лиз любит ездить ночью в метро – это время, когда она может насладиться тишиной.

На станции «Александерплатц» она переходит на восьмую линию и едет в сторону Виттенау подземкой, а на станции «Гезундбруннен» опять пересаживается в наземку, линия 41. Ее охватывает усталость, и Лиз опускается на пластмассовое сиденье.

«Осторожно, двери закрываются», – доносится из динамиков.

Над дверью вспыхивают красные лампочки, и электричка рывком трогается с места.

Лиз рассеянно обводит взглядом почти пустой вагон. Через ряд сидений от нее, у противоположной стены вагона, о чем-то перешептываются два молодчика в грязных джинсах. Время от времени они поглядывают на Лиз. Они сели в эту электричку на той же станции, что и она. На лице одного из парней багровеют прыщи – как вишенки на пироге.