Надрез
Шрифт:
Габриэль сворачивает на обочину, переезжает бордюр и направляет автомобиль по пешеходной дорожке к парку. Колесо вдавливается в смятый корпус, слышится громкий хруст.
Габриэль распахивает дверцу и мчится в парк. Его тело двигается словно само по себе, петляя по извивающейся тропинке, а мыслями он далеко. Затем он замечает знакомые деревья – когда они с Лиз гуляли здесь, он всегда любовался ими, они почему-то успокаивали его, вызывали ощущение осмысленности происходящего.
За следующим поворотом – именно здесь Лиз сказала ему, что оставит ребенка, – открывается дорожка, по которой он шел тогда и молчал. Ребенок. Он – и ребенок. Все это
Отгоняя воспоминания, Габриэль мчится дальше в парк. Тропинка под ногами пружинит, земля стала мягкой от дождя. В ста метрах впереди, под фонарным столбом, играют лучи нескольких карманных фонариков. Вокруг суетятся полицейские. В стороне, на обочине дорожки, стоят два санитара и врач «скорой помощи». Они о чем-то перешептываются. Один из них курит. А на самой дорожке лежит что-то серое, бесформенное. Накрытое тело.
«Лиз».
Габриэля бросает в холод, словно он провалился под лед. Шок парализует его, и он замирает на месте, хотя ему хочется бежать дальше. Прочь. Или к ней. Но он даже дрожать не может, просто стоит и смотрит на покрывало.
Сам того не замечая, он делает шаг вперед. Один, еще один. Медленно, очень медленно он движется к покрывалу. Он ничего не видит, кроме накрытого тела, – ни полицейского, подозрительно взирающего на него и что-то говорящего, ни людей вокруг. Он будто очутился в узком туннеле, и на противоположном конце – накрытое тело. Хотя Габриэль отказывается верить, что это Лиз, эта мысль уже прокралась в его сознание и не хочет уходить. Он добирается до конца туннеля, падает на колени. Острые камешки прокалывают кожу, но он этого не чувствует. Мокрая земля мгновенно напитывает влагой его брюки.
Под покрывалом она кажется такой высокой! Это первая его мысль.
– Эй вы! А ну-ка уберите руки!
Но Габриэль его не слышит. Его правая рука устремляется к покрывалу. Оно мокрое, липкое, грязное.
«Почему ей не дали чистое покрывало?» – думает Габриэль. А потом откидывает его и видит лицо трупа.
Лицо прыщавого парня с остекленевшими глазами и пепельно-бледной кожей. На парне грязная джинсовая куртка. На шее зияет глубокая резаная рана. На воротнике куртки чернеет липкая кровь. Габриэль касается руки убитого – пальцы его покрыты запекшейся кровью. Рука холодная, но пальцы еще подвижны. Мертвеца окружает зловоние – моча и экскременты. В момент смерти тело опорожнило кишечник и мочевой пузырь.
Габриэль не может отвести взгляда от этого лица. Оно узкое, грубое, неприятное.
Это не лицо Лиз.
И это главное. На мгновение Габриэля охватывает бесконечное облегчение, но затем ему в голову приходит другая мысль.
Если это не Лиз, то где же она?
Где-то неподалеку ревет полицейская сирена. И этот пронзительный, громкий звук быстро приближается.
Глава 9
Веки Лиз опущены, глаза закатываются. Она чувствует, что еще жива, но голова и тело словно онемели – ее будто заморозили, и потому она не может ощущать ни радости, ни страха. Словно все вокруг заволокло густым
До нее доносится мерное гудение. «Мотор, это, наверное, мотор». Потом – сирена, такая громкая, что в голове вспыхивает боль, как от уколов иглы. Лиз чувствует, что не может пошевельнуть руками, они привязаны, она на каталке или на чем-то подобном. Она пытается понять, ощущает ли что-то в животе. Не слишком ли давят ремни, не повредят ли они ребенку? Ремни… Но зачем ремни? В ней вспыхивает страх. «Позвоночник. У меня поврежден позвоночник». Пациентов с травмой позвоночника всегда фиксируют в определенной позе.
Лиз представляет себе «скорую», оранжево-белую машину, как она несется по ночному Берлину, заливая все вокруг синеватым светом мигалки. Но почему не звучит сирена, почему она больше не слышит этот звук?
Затем до нее доносится голос, мужской голос, он проникает в ее сознание словно сквозь стену.
– Эй, простите, я ищу приемное отделение клиники «Вивантес». Как туда проехать?
– Это за углом. – Этот голос звучит тише, похоже, говорит какой-то молодой парень. – Сверните налево, а потом езжайте прямо.
– Спасибо.
Рокот мотора затихает, хлопает дверца. Мысли путаются в голове Лиз, но она представляет себе, что сейчас случится, что случалось уже миллионы раз, когда санитары доставали носилки из «скорой», перекладывали пациента на каталку, а потом везли его в приемное отделение, и колесики каталки грохотали на подъеме, и носилки тряслись. И Лиз ждала эту тряску, этот грохот. Но странным образом ничего не происходит. Совсем ничего.
Вокруг царит тишина.
И снова Лиз охватывает смутный страх, он примешивается к ее равнодушию, как капля крови растворяется в ведерке с побелкой. Она думает о Габриэле, вспоминает, что позвонила ему. Она помнит, как лежала на дорожке в парке, помнит его голос, он обещал, что вызовет «скорую». «Габриэль обо всем позаботится, все будет хорошо», – подумала она тогда. Но почему ей не кажется, что все будет хорошо?
Мгновение ее мысли парят в пустом пространстве. Страх становится все сильнее. Тот же страх, что и тогда, несколько месяцев назад.
Дзззинь… Потрясающе, как устроена память. Словно лифт, переносящий ее то вверх, то вниз.
Несколько месяцев назад, до того, как Лиз узнала, что беременна, она запрещала себе думать о жизни Габриэля. «Не расспрашивай его, – говорила она себе. – Если он сам не рассказывает, так тому и быть». И она справлялась. Невзирая на врожденное любопытство и страсть к расследованиям, она игнорировала возникавшие вопросы, инстинктивно чувствуя, что этим может все разрушить. Но потом она забеременела – и больше не могла не обращать внимания на эти вопросы. И появился страх. Страх рожать ребенка от человека, у которого нет родителей. От человека, который много лет не говорил со своим братом. От человека, у которого нет друзей, зато есть работа – и эту работу он никогда не оставит, пусть и терпеть ее не может.
С тех пор Лиз носит это чувство в себе, оно возрождается всякий раз, когда она думает о Габриэле. Ощущение, что Габриэль – как тень. Она любит эту тень, собирается родить от этого человека ребенка, но ничего о нем на самом деле не знает. И это ее пугает.
Дзззинь… Лифт памяти возвращает ее в настоящее. Это что, шаги? Лиз щурится, и, к собственному изумлению, ей удается открыть глаза. Все вокруг – темное и мутное, и эта тьма будто расплывается. «Почему так темно? И почему меня до сих пор не доставили в больницу?»